Помост

Вопросы веры

500 по фаренгейту

451 градус по Фаренгейту

Америка относительно недалёкого будущего, какой она виделась автору в начале пятидесятых годов, когда и писался этот роман-антиутопия.

Тридцатилетний Гай Монтэг — пожарник. Впрочем, в эти новейшие времена пожарные команды не сражаются с огнём. Совсем даже наоборот. Их задача отыскивать книги и предавать огню их, а также дома тех, кто осмелился держать в них такую крамолу. Вот уже десять лет Монтэг исправно выполняет свои обязанности, не задумываясь о смысле и причинах такого книгоненавистничества.

Встреча с юной и романтичной Клариссой Маклеланд выбивает героя из колеи привычного существования. Впервые за долгие годы Монтэг понимает, что человеческое общение есть нечто большее, нежели обмен заученными репликами. Кларисса резко выделяется из массы своих сверстников, помешанных на скоростной езде, спорте, примитивных развлечениях в «Луна-парках» и бесконечных телесериалах. Она любит природу, склонна к рефлексиям и явно одинока. Вопрос Клариссы: «Счастливы ли вы?» заставляет Монтэга по-новому взглянуть на жизнь, которую ведёт он — а с ним и миллионы американцев. Довольно скоро он приходит к выводу, что, конечно же, счастливым это бездумное существование по инерции назвать нельзя. Он ощущает вокруг пустоту, отсутствие тепла, человечности.

Продолжение после рекламы:

Словно подтверждает его догадку о механическом, роботизированном существовании несчастный случай с его женой Милдред. Возвращаясь домой с работы, Монтэг застаёт жену без сознания. Она отравилась снотворным — не в результате отчаянного желания расстаться с жизнью, но машинально глотая таблетку за таблеткой. Впрочем, все быстро встаёт на свои места. По вызову Монтэга быстро приезжает «скорая», и техники-медики оперативно проводят переливание крови с помощью новейшей аппаратуры, а затем, получив положенные пятьдесят долларов, удаляются на следующий вызов.

Монтэг и Милдред женаты уже давно, но их брак превратился в пустую фикцию. Детей у них нет — Милдред была против. Каждый существует сам по себе. Жена с головой погружена в мир телесериалов и теперь с восторгом рассказывает о новой затее телевизионщиков — ей прислали сценарий очередной «мыльной оперы» с пропущенными строчками, каковые должны восполнять сами телезрители. Три стены гостиной дома Монтэгов являют собой огромные телеэкраны, и Милдред настаивает на том, чтобы они потратились и на установление четвёртой телестены, — тогда иллюзия общения с телеперсонажами будет полной.

Брифли существует благодаря рекламе:

Мимолётные встречи с Клариссой приводят к тому, что Монтэг из отлаженного автомата превращается в человека, который смущает своих коллег-пожарных неуместными вопросами и репликами, вроде того: «Были ведь времена, когда пожарники не сжигали дома, но наоборот, тушили пожары?»

Пожарная команда отправляется на очередной вызов, и на сей раз Монтэг испытывает потрясение. Хозяйка дома, уличённая в хранении запрещённой литературы, отказывается покинуть обречённое жилище и принимает смерть в огне вместе со своими любимыми книгами.

На следующий день Монтэг не может заставить себя пойти на работу. Он чувствует себя совершенно больным, но его жалобы на здоровье не находят отклика у Милдред, недовольной нарушением стереотипа. Кроме того, она сообщает мужу, что Клариссы Маклеланд нет в живых — несколько дней назад она попала под автомобиль, и её родители переехали в другое место.

В доме Монтэга появляется его начальник брандмейстер Битти.

Он почуял неладное и намерен привести в порядок забарахливший механизм Монтэга. Битти читает своему подчинённому небольшую лекцию, в которой содержатся принципы потребительского общества, какими видит их сам Брэдбери: «…Двадцатый век. Темп ускоряется. Книги уменьшаются в объёме. Сокращённое издание. Содержание. Экстракт. Не размазывать. Скорее к развязке!.. Произведения классиков сокращаются до пятнадцатиминутной передачи. Потом ещё больше: одна колонка текста, которую можно пробежать глазами за две минуты, потом ещё: десять — двадцать строк для энциклопедического словаря… Из детской прямо в колледж, а потом обратно в детскую».

Продолжение после рекламы:

Разумеется, такое отношение к печатной продукции — не цель, но средство, с помощью которого создаётся общество манипулируемых людей, где личности нет места.

«Мы все должны быть одинаковыми, — внушает брандмейстер Монтэгу. — Не свободными и равными от рождения, как сказано в Конституции, а… просто одинаковыми. Пусть все люди станут похожи друг на друга как две капли воды, тогда все будут счастливы, ибо не будет великанов, рядом с которыми другие почувствуют своё ничтожество».

Если принять такую модель общества, то опасность, исходящая от книг, становится самоочевидной: «Книга — это заряженное ружье в доме у соседа. Сжечь её. Разрядить ружье. Надо обуздать человеческий разум. Почём знать, кто завтра станет мишенью для начитанного человека».

До Монтэга доходит смысл предупреждения Битти, но он зашёл уже слишком далеко. Он хранит в доме книги, взятые им из обречённого на сожжение дома. Он признается в этом Милдред и предлагает вместе прочитать и обсудить их, но отклика не находит.

Брифли существует благодаря рекламе:

В поисках единомышленников Монтэг выходит на профессора Фабера, давно уже взятого на заметку пожарниками. Отринув первоначальные подозрения, Фабер понимает, что Монтэгу можно доверять. Он делится с ним своими планами по возобновлению книгопечатания, пока пусть в ничтожных дозах. Над Америкой нависла угроза войны — хотя страна уже дважды выходила победительницей в атомных конфликтах, — и Фабер полагает, что после третьего столкновения американцы одумаются и, по необходимости забыв о телевидении, испытают нужду в книгах. На прощание Фабер даёт Монтэгу миниатюрный приёмник, помещающийся в ухе. Это не только обеспечивает связь между новыми союзниками, но и позволяет Фаберу получать информацию о том, что творится в мире пожарников, изучать его и анализировать сильные и слабые стороны противника.

Военная угроза становится все более реальной, по радио и ТВ сообщают о мобилизации миллионов. Но ещё раньше тучи сгущаются над домом Монтэга. Попытка заинтересовать жену и её подруг книгами оборачивается скандалом. Монтэг возвращается на службу, и команда отправляется на очередной вызов. К своему удивлению, машина останавливается перед его собственным домом. Битти сообщает ему, что Милдред не вынесла и доложила насчёт книг куда нужно. Впрочем, её донос чуть опоздал: подруги проявили больше расторопности.

Реклама:

По распоряжению Битти Монтэг собственноручно предаёт огню и книги, и дом. Но затем Битти обнаруживает передатчик, которым пользовались для связи Фабер и Монтэг. Чтобы уберечь своего товарища от неприятностей, Монтэг направляет шланг огнемёта на Битти. Затем наступает черёд двух других пожарников.

С этих пор Монтэг становится особо опасным преступником. Организованное общество объявляет ему войну. Впрочем, тогда же начинается и та самая большая война, к которой уже давно готовились. Монтэгу удаётся спастись от погони. По крайней мере, на какое-то время от него теперь отстанут: дабы убедить общественность, что ни один преступник не уходит от наказания, преследователи умерщвляют ни в чем не повинного прохожего, которого угораздило оказаться на пути страшного Механического Пса. Погоня транслировалась по телевидению, и теперь все добропорядочные граждане могут вздохнуть с облегчением.

Руководствуясь инструкциями Фабера, Монтэг уходит из города и встречается с представителями очень необычного сообщества. Оказывается, в стране давно уже существовало нечто вроде духовной оппозиции. Видя, как уничтожаются книги, некоторые интеллектуалы нашли способ создания преграды на пути современного варварства. Они стали заучивать наизусть произведения, превращаясь в живые книги. Кто-то затвердил «Государство» Платона, кто-то «Путешествия Гулливера» Свифта, в одном городе «живёт» первая глава «Уолдена» Генри Дэвида Торо, в другом — вторая, и так по всей Америке. Тысячи единомышленников делают своё дело и ждут, когда их драгоценные знания снова понадобятся обществу. Возможно, они дождутся своего. Страна переживает очередное потрясение, и над городом, который недавно покинул главный герой, возникают неприятельские бомбардировщики. Они сбрасывают на него свой смертоносный груз и превращают в руины это чудо технологической мысли XX столетия.

Гай Монтэг

Субтитры

Друзья, если у вас нет возможности читать научно-фантастический роман Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту», смотрите это видео. Т.к. роман состоит из трёх частей, я сделал три видоса для каждой части. Сейчас вы услышите пересказ третьей части, которая называется «Огонь горит ярко». Итак… Битти сказал Гаю, что предупреждал его о последствиях. Гай смотрел на происходящее с непонимающим взглядом. Из дома с чемоданом выбежала Милдред, она села в такси и уехала. Гай решил, что это жена его сдала. Битти сказал Гаю, чтобы он сам сжёг свой дом. Гай взял огнемёт и пошёл делать свою работу. Чужой для него дом, где он жил с чужим для него человеком, плавно поглощали языки пламени. — Помните: когда закончите жечь, вы арестованы, — сказал Битти. Всё окончилось в полчетвёртого. Сонные соседи разошлись по домам. — Жена настучала? – спросил Гай. — Да. Только сначала нам позвонили две дамочки, а уже потом она. Вы облажались, когда начали читать стихи. Зачем вы так поступили? Фабер в ухо говорил Гаю бежать оттуда. Но Гай понимал, что пёс его легко догонит. В попытке побега не было никакого смысла. И тут Битти вмазал по голове Гая, радиоприёмник выпал из уха, Битти схватил его и, улыбаясь, положил в карман. — Я видел, что вы постоянно к чему-то прислушиваетесь. Мы найдём того, с кем вы общались. Гай был в ужасе. И тогда он сделал что? Как думаете? Ни за что не догадаетесь! Спалил к чертям из огнемёта своего начальника. О как! Двум другим пожарным Гай приказал отвернуться, он ударил их по головам и те упали. На Гая прыгнул механический пёс и тоже получил огненный душ. Пёс успел проколоть иглой ногу Гая. Она потихоньку немела. Гай понимал, что здесь оставаться ему нельзя. Он кое-как поплёлся фактически на одной ноге. Гай вспомнил, как Битти часто ему говорил: «Незачем решать проблему, лучше её сжечь». — Спасибо за совет, начальник. Вот я тебя и сжёг, — думал Гай. Он понимал, что во всём случившемся сам виноват: не смог сдержаться при подружках Милдред. Оттуда и началось его разоблачение. Гай взял оставшиеся в кустах четыре книги и поковылял. Он слышал вой пожарных и полицейских сирен. Гай решил идти к Фаберу, потому что больше было некуда. Гай зашёл в туалет на заправке, чтобы привести себя в порядок. Из динамиков он услышал, что объявлена война. Война так война! Не до неё сейчас. Когда Гай переходил широкую пустую дорогу, его чуть не сбила машина веселящихся подростков. Он подумал, что такие же дебилы могли сбить Клариссу. По дороге к Фаберу Гай подбросил в дом одного пожарного свои книги. Чтобы его дом тоже сожгли. И уже затем Гай пришёл к Фаберу. — Я знаю, что я дебил, — сказал Гай. – Куда мне теперь идти? — За городом вдоль железной дороге вы встретите наших союзников. Таких, как мы, за городом много. А потом отправляйтесь в Сент-Луис. Там живёт печатник. Я тоже туда поеду. Там и встретимся. Фабер включил телевизор. Ведущий сказал, что полиция разыскивает Гая Монтэга, что новый механический пёс с лёгкостью по запаху найдёт преступника, и что телекомпания с вертолёта будет транслировать погоню. По телеку показали, как полицейские дали псу понюхать огнемёт, который держал в руках Гай. — Ладно, мне пора, — сказал Гай. – А вам лучше сейчас заняться уничтожением всех моих следов. Вы ещё успеете. Гай взял с собой чемодан с одеждой Фабера, которая полностью была пропитана запахом старика. Гай побежал к реке. Тем временем механический пёс добежал к дому Фабера, постоял там, но след не уловил, ведь Фабер включил полив, и все следы Гая смыло водой. У Гая в ухе был наушник с радиоэфиром. Он услышал, как диктор предложил всем жителям в одночасье выйти из дома и посмотреть вокруг, чтобы увидеть бегущего преступника. Диктор начал считать до десяти. Когда он сказал: «Десять», люди выглянули из своих домов. Но Гая на улицах уже не было, он подбегал к реке. Гай разделся, окунулся, оделся в одежду Фабера, свою бросил в реку, а сам поплыл. Пёс подбежал к реке, походил чутка и снова вернулся в город. А река отнесла Гая далеко от тех мест. Он вышел возле какой-то равнины. Вокруг была тишина. Гай стоял и слушал тишину. А потом… потом появился механический пёс. — Да ну нафиг! – подумал Гай. Столько пережить, чтобы увидеть пса. К счастью для него, это был не пёс, а олень. Гай пошёл дальше и нашёл железнодорожные пути. По шпалам он уверенно шёл вперёд. Через некоторое время увидел костёр и людей, гревшихся вокруг него. Странно, но запах этого огня был другим. Этот огонь давал тепло, а не уничтожал всё подряд. Гай стоял и смотрел, не осмеливаясь подойти к людям. — Да проходите уже к нам, — сказали ему. – Милости просим. Погрейтесь. Вокруг костра сидели пятеро стариков. Гаю налили горячий кофе. Один из мужчин представился Грэнджером. Он протянул Гаю бутылку с какой-то жидкостью. — Выпейте. Тогда изменится химический состав вашего пота. От вас будет вонять, как от козла, но механический пёс вас не найдёт. Рядом стоял телевизор. — Мы наблюдали за погоней. Всё знаем. Смотрите, что будет дальше. — А что будет дальше? – спросил Гай. — Вас найдут. Ну не совсем вас. Полиции нужна жертва. Ведь люди смотрят. А значит найдут кого-то и скажут, что нашли вас. Всё просто. Сейчас появится какой-то чувак, который любит гулять по утрам. Его и схватят. Так и случилось. Пёс прыгнул на беднягу, диктор сказал, что преступник пойман. Гай был поражён. Грэнджер представил остальных стариков. Все когда-то были профессорами в университетах. Причём таких изгнанников по всей Америке было очень много, и каждый из них носил в своей голове какие-то произведения. Т.е. помнил их. Если произведение было большим, люди запоминали отдельные главы. И все ждали того времени, когда можно будет смело перенести эти воспоминания на бумагу. На часах было пять утра. Старики сказали, что нужно уходить подальше от города. Они шли вдоль реки на юг. Гай рассматривал лица стариков. Он думал, что от них будет исходить какое-то сияние, но ничего такого не было – обычные лица. Над их головами проносились самолёты. А затем на спящий город начали падать бомбы. Город исчез в пыли. Гай подумал, что где-то там в отеле его жена Милдред. И он вспомнил, когда впервые её встретил. Грэнджер сказал, что нужно позавтракать и идти в город. Потому что сейчас они там будут нужны. Парни позавтракали и потопали в город. На этом всё, друзья. Почти всё. Поделюсь некоторыми своим мыслями после прочтения. По мне: какой-то сырой роман, есть нестыковки, а значит и вопросы к автору. Конечно, если вы фанат этого романа, то всё, что я скажу, будете воспринимать с агрессией. Ваше право. Можете уйти с канала, можете поставить диз, можете отписаться – мне всё равно. Если же от вас будет исходить какой-то конструктив, пожалуйста пишите в комментах. Мне будет интересно. 1. Автор пишет, что Гай Монтэг знал наизусть что-то из Экклезиаста и из Откровений Иоанна Богослова. Но вот вопрос: когда же он всё это выучил? И где: дома, на работе? Где? Допустим, что он выучил. В таком случае у человека будет потребность с кем-то об этом поговорить. Но когда на горизонте появилась странная Кларисса, он ей ничего об этом не сказал. Когда появился Фабер, тоже ничего не сказал. В общем, не верю. 2. Автор пишет, что Гай плыл по реке. На секундочку! Там уже конец ноября! При этом Брэдбери ничего не написал о температуре воды. Да там холодина собачья! Гай не мог там спокойно плескаться. 3. Старики в лесу имели с собой телевизор. Одно дело, когда я на машине выезжаю в лес на пикник с аккумулятором и могу запитать телевизор. А у них, как этот телевизор работал? От святого духа? Автор описал, как работали телевизорные стены в доме Гая, как работал радиоприёмник Фабера. Верю. Но с телевизором в лесу – явный косяк. 4. Автор пишет, что старики- бродяги были опрятными. С ухоженными руками и подстриженными бородами. Ага! Впятером в лесу. Барбер-шоп устроили? Такие вещи нужно объяснять, потому что они нелогичны. Если бы старики-бродяги были грязными, тогда всё логично – объяснять не надо. Но если они вдруг чистые, тогда будь добр – объясни мне, как такое может быть. 5. Одна подружка Милдред, услышав стихотворение от Гая, вдруг расплакалась. Да ни один человек без надлежащей подготовки не способен так прочитать стихотворение, чтобы до слёз растрогать другого. А у Гая такой подготовки не было. В театральную студию он не ходил и на актёра не учился. Поэтому все эти нестыковки оставляют неприятный осадок после прочтения. Сама идея романа интересная. Мне понравилась. Но вот что-то не то… Как-то не до конца всё продумано…

Рэй Брэдбери

451 градус по Фаренгейту

Дону Конгдону с благодарностью

451° по Фаренгейту – температура, при которой воспламеняется и горит бумага

Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек.

Хуан Рамон Хименес

Ray Bradbury

FAHRENHEIT 451

Copyright © 1953 by Ray Bradbury

© Шинкарь Т., перевод на русский язык, 2011

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Часть 1

Очаг и саламандра

Жечь было наслаждением. Какое-то особое наслаждение видеть, как огонь пожирает вещи, как они чернеют и меняются. Медный наконечник брандспойта зажат в кулаках, громадный питон изрыгает на мир ядовитую струю керосина, кровь стучит в висках, а руки кажутся руками диковинного дирижера, исполняющего симфонию огня и разрушения, превращая в пепел изорванные, обуглившиеся страницы истории. Символический шлем, украшенный цифрой 451, низко надвинут на лоб; глаза сверкают оранжевым пламенем при мысли о том, что должно сейчас произойти: он нажимает воспламенитель – и огонь жадно бросается на дом, окрашивая вечернее небо в багрово-желто-черные тона. Он шагает в рое огненно-красных светляков, и больше всего ему хочется сделать сейчас то, чем он так часто забавлялся в детстве, – сунуть в огонь прутик с леденцом, пока книги, как голуби, шелестя крыльями-страницами, умирают на крыльце и на лужайке перед домом; они взлетают в огненном вихре, и черный от копоти ветер уносит их прочь.

Жесткая улыбка застыла на лице Монтэга, улыбка-гримаса, которая появляется на губах у человека, когда его вдруг опалит огнем и он стремительно отпрянет назад от его жаркого прикосновения.

Он знал, что, вернувшись в пожарное депо, он, менестрель огня, взглянув в зеркало, дружески подмигнет своему обожженному, измазанному сажей лицу. И позже в темноте, уже засыпая, он все еще будет чувствовать на губах застывшую судорожную улыбку. Она никогда не покидала его лица, никогда, сколько он себя помнит.

Он тщательно вытер и повесил на гвоздь черный блестящий шлем, аккуратно повесил рядом брезентовую куртку, с наслаждением вымылся под сильной струей душа и, насвистывая, сунув руки в карманы, пересек площадку верхнего этажа пожарной станции и скользнул в люк. В последнюю секунду, когда катастрофа уже казалась неизбежной, он выдернул руки из карманов, обхватил блестящий бронзовый шест и со скрипом затормозил за миг до того, как его ноги коснулись цементного пола нижнего этажа.

Выйдя на пустынную ночную улицу, он направился к метро. Бесшумный пневматический поезд поглотил его, пролетел, как челнок, по хорошо смазанной трубе подземного туннеля и вместе с сильной струей теплого воздуха выбросил на выложенный желтыми плитками эскалатор, ведущий на поверхность в одном из пригородов.

Насвистывая, Монтэг поднялся на эскалаторе навстречу ночной тишине. Не думая ни о чем, во всяком случае ни о чем в особенности, он дошел до поворота. Но еще раньше, чем выйти на угол, он вдруг замедлил шаги, как будто ветер, налетев откуда-то, ударил ему в лицо или кто-то окликнул его по имени.

Уже несколько раз, приближаясь вечером к повороту, за которым освещенный звездами тротуар вел к его дому, он испытывал это странное чувство. Ему казалось, что за мгновение до того, как ему повернуть, за углом кто-то стоял. В воздухе была какая-то особая тишина, словно там, в двух шагах, кто-то притаился и ждал и лишь за секунду до его появления вдруг превратился в тень и пропустил его сквозь себя.

Может быть, его ноздри улавливали слабый аромат, может быть, кожей лица и рук он ощущал чуть заметное повышение температуры вблизи того места, где стоял кто-то невидимый, согревая воздух своим теплом. Понять это было невозможно. Однако, завернув за угол, он всякий раз видел лишь белые плиты пустынного тротуара. Только однажды ему показалось, будто чья-то тень мелькнула через лужайку, но все исчезло прежде, чем он смог вглядеться или произнести хоть слово.

Сегодня же у поворота он так замедлил шаги, что почти остановился. Мысленно он уже был за углом – и уловил слабый шорох. Чье-то дыхание? Или движение воздуха, вызванное присутствием кого-то, кто очень тихо стоял и ждал?

Он завернул за угол.

По залитому лунным светом тротуару ветер гнал осенние листья, и казалось, что идущая навстречу девушка не переступает по плитам, а скользит над ними, подгоняемая ветром и листвой. Слегка нагнув голову, она смотрела, как носки ее туфель задевают кружащуюся листву. Ее тонкое, матовой белизны лицо светилось ласковым, неутолимым любопытством. Оно выражало легкое удивление. Темные глаза так пытливо смотрели на мир, что, казалось, ничто не могло от них ускользнуть. На ней было белое платье; оно шелестело. Монтэгу чудилось, будто он слышит каждое движение ее рук в такт шагам, будто он услышал даже тот легчайший, неуловимый для слуха звук – светлый трепет ее лица, – когда, подняв голову, она увидела вдруг, что лишь несколько шагов отделяют ее от мужчины, стоящего посреди тротуара.

Ветви над их головами, шурша, роняли сухой дождь листьев. Девушка остановилась. Казалось, она готова была отпрянуть назад, но вместо того она пристально поглядела на Монтэга, и ее темные, лучистые, живые глаза так просияли, как будто он сказал ей что-то необыкновенно хорошее. Но он знал, что его губы произнесли лишь простое приветствие. Потом, видя, что девушка как завороженная смотрит на изображение саламандры на рукаве его тужурки и на диск с фениксом, приколотый к груди, он заговорил:

– Вы, очевидно, наша новая соседка?

– А вы, должно быть… – она наконец оторвала глаза от эмблемы его профессии, – пожарник? – Голос ее замер.

– Как вы странно это сказали.

– Я… я догадалась бы даже с закрытыми глазами, – тихо проговорила она.

– Запах керосина, да? Моя жена всегда на это жалуется. – Он засмеялся. – Дочиста его ни за что не отмоешь.

– Да. Не отмоешь, – промолвила она, и в голосе ее прозвучал страх.

Монтэгу казалось, будто она кружится вокруг него, вертит его во все стороны, легонько встряхивает, выворачивает карманы, хотя она не двигалась с места.

– Запах керосина, – сказал он, чтобы прервать затянувшееся молчание. – А для меня он все равно что духи.

– Неужели правда?

– Конечно. Почему бы и нет?

Она подумала, прежде чем ответить:

– Не знаю. – Потом она оглянулась назад, туда, где были их дома. – Можно, я пойду с вами? Меня зовут Кларисса Маклеллан.

– Кларисса… А меня – Гай Монтэг. Ну что ж, идемте. А что вы тут делаете одна и так поздно? Сколько вам лет?

Теплой ветреной ночью они шли по серебряному от луны тротуару, и Монтэгу чудилось, будто вокруг веет тончайшим ароматом свежих абрикосов и земляники. Он оглянулся и понял, что это невозможно – ведь на дворе осень.

Нет, ничего этого не было. Была только девушка, идущая рядом, и в лунном свете лицо ее сияло, как снег. Он знал, что сейчас она обдумывает его вопросы, соображает, как лучше ответить на них.

– Ну вот, – сказала она, – мне семнадцать лет, и я помешанная. Мой дядя утверждает, что одно неизбежно сопутствует другому. Он говорит: если спросят, сколько тебе лет, отвечай, что тебе семнадцать и что ты сумасшедшая. Хорошо гулять ночью, правда? Я люблю смотреть на вещи, вдыхать их запах, и бывает, что я брожу вот так всю ночь напролет и встречаю восход солнца.

Некоторое время они шли молча. Потом она сказала задумчиво:

– Знаете, я совсем вас не боюсь.

– А почему вы должны меня бояться? – удивленно спросил он.

– Многие боятся вас. Я хочу сказать, боятся пожарников. Но ведь вы, в конце концов, такой же человек…

В ее глазах, как в двух блестящих капельках прозрачной воды, он увидел свое отражение, темное и крохотное, но до мельчайших подробностей точное – даже складки у рта, – как будто ее глаза были двумя волшебными кусочками лилового янтаря, навеки заключившими в себе его образ. Ее лицо, обращенное теперь к нему, казалось хрупким, матово-белым кристаллом, светящимся изнутри ровным, немеркнущим светом. То был не электрический свет, пронзительный и резкий, а странно успокаивающее, мягкое мерцание свечи. Как-то раз, когда он был ребенком, погасло электричество, и его мать отыскала и зажгла последнюю свечу. Этот короткий час, пока горела свеча, был часом чудесных открытий: мир изменился, пространство перестало быть огромным и уютно сомкнулось вокруг них. Мать и сын сидели вдвоем, странно преображенные, искренне желая, чтобы электричество не включалось как можно дольше.

— Учит, учит, — недовольно сказала Анохина. — Учитель какой выискался.

— Ты не говори, — возразил Борька Губин. — Он действительно товарищ и мыслящий, и читающий.

Отец приехал

Уже в передней, не зажигая света, по одному только запаху табака и кожи он понял, что приехал отец. Не сняв пальто, с воплем Володя бросился в его комнату. Афанасий Петрович сидел у стола в своей характерной позе — очень прямо — и читал газету. Он был в хорошо отутюженной, щегольски пригнанной гимнастерке с летными петлицами, и на рукаве его золотом отливали шевроны; ремень висел на спинке стула, и это означало, что отец совсем дома и никуда нынче не собирается. Они поздоровались за руку, как всегда; отец слегка прищурился и притянул к себе Володю. Поцеловаться им не удалось, они это не умели делать, но Афанасий Петрович слегка потискал сына и велел ему снять пальто и садиться ужинать. Тетка Аглая внесла из кухни сибирские пироги с рыбой. Глаза ее смеялись от радости, щеки так и пылали. Она без памяти любила брата, гордилась им и его приезды всегда превращала в праздники.

— Докладывай! — велел отец, выпив рюмку холодной водки.

Володя доложил, не солгав ни слова. Афанасий Петрович крупными руками держал кусок пирога и не отрываясь смотрел на сына.

— Врет он все! — воскликнула Аглая. — Не может этого ничего быть. Так учился, чуть не первый в школе…

— Причины? — спросил отец, пропустив мимо ушей восклицание сестры.

— Это после! — сказал Володя. — Но, коротко говоря, дело в том, что я твердо решил быть ученым.

Афанасий Петрович даже не позволил себе улыбнуться.

— Целые ночи занимается, — опять заговорила тетка, — книг натащил что-то ужасное, а теперь такой подарок… Врет, все врет!..

Попозже, когда, истомленная своим гостеприимством, тетка Аглая уснула, оба Устименки сидели рядом, и Володя слушал отца.

— Мне судить трудно, — говорил Афанасий Петрович, попыхивая папиросой. — Я человек неученый, я военный летчик, но предполагаю, что всякая наука должна иметь под собой фундамент. Вот, допустим, наше занятие — воздух. Казалось бы — ручку на себя, ручку от себя — все просто. Но однако же…

Они сидели рядом, и Володя не видел, куда смотрит отец, но чувствовал его серьезный, строгий и спокойный взгляд, как чувствовал своим худым, еще мальчишеским плечом его могучие мускулы. И испытывал спокойное и полное счастье. Этот человек с жестким профилем, с морщинами на обветренном лице, этот смелый и мужественный летчик был его, Володиным, отцом, и разговаривать с ним на равных, задумчиво подбирать нужные слова — какое это было ни с чем не сравнимое ощущение!

— Однако же простота эта, сын, не так уж и проста, — задумчиво продолжал Афанасий Петрович. — Конечно, чтобы делать только не хуже другого, особенно ничего не требуется, а чтобы на шаг, на пару шагов авиацию вперед рвануть, для этого бо-огатый фундамент нужен: рывком, нахрапом, нахальством ничего не добьешься. Это ты мне поверь, я человек пожилой, а ты только-только на жизненную дорогу собираешься вступать…

Потом, уже к ночи, они перебрались в Володин закуток, и здесь, среди разбросанных книг, журналов, конспектов, под Рембрандтовым «Уроком анатомии», сын стал рассказывать отцу, что такое естественные науки. Афанасий Петрович сидел на Володиной койке, зорко и жестко всматривался в Володино осунувшееся и румяное лицо и слушал его горячечные рассуждения о том, как шагает медицина, что такое подлинный новатор, какими путями идут поиски искусственного белка, как станут оперировать человеческое сердце…

— Ну, это ты, дружок, поднаврал, — сказал Афанасий Петрович. — Операции на сердце — это перебор.

— Перебор? — завизжал Володя. — Перебор? Ты извини, отец, но твои слова напоминают мне тех людей, которые смеялись над русским доктором Филипповым, который еще в восьмидесятых годах прошлого века накладывал швы на сердце животных. А немец Рен в девяносто шестом году наложил шов на рану сердца, и больной остался жив. Консерваторы в науке…

— Ну-ну, — примирительно заворчал отец, — ну-ну, новатор, давай круши дальше. И головы пришивать станете обратно?

— Не смешно! — обиделся Володя. — Кстати, ты летчик, а мечты о летающем человеке…

— Ладно, ладно, — перебил Афанасий Петрович, — все понятно, только вот войны…

— Что войны? — не понял Володя.

— Ты газеты-то читаешь?

— Читаю. Не совсем, правда, регулярно.

— Надо совсем регулярно. И понимать надо, кто такие Гитлер, Геббельс, Гиммлер и эта свинья, которая себя летчиком называет, — Геринг. А также Крупп фон Болен. К нам комиссар один наведывался, большого ума человек. Глубокий дал анализ — конечно, не для болтовни — специально для нашего брата, для военных. Так вот, сынуха, заварится каша, подзадержит, боюсь, все эти искусственные белки.

— Подзадержит? — грустно спросил Володя.

— Обязательно. Кабы не империалисты всех стран, оно конечно, сильно наука рванулась бы вперед.

Он расстегнул ворот гимнастерки, задумался на мгновение, потом с усмешкой — грустной и чуть чуть сконфуженной — произнес:

— На подъем наш род поднимается. Дед твой ломовым извозчиком на Харьковщине был, я, вишь, вояка, летчик, полком командую, а сын мой искусственный белок станет варить, ученый. Не живая твоя мама — порадовалась бы. Ну, давай валяй, еще рассказывай…

После полуночи Володя совсем заврался. Мечты он выдавал за будни науки; далекое будущее, очень далекое, казалось ему реальностью. Отец вздыхал, но глаза его смотрели весело.

— Есть у нас один такой, военинженер Пронин, — вдруг перебил Афанасий Петрович. — Хороший мужик, знающий, но только его слишком долго слушать опасно.

— Почему? — спросил Володя.

— А потому, что под ноги не глядит. Только вперед. А на тропочке и кочка случиться может, и еще что-либо… вступишь — обтирать сапоги надо. Ложись, сын, спать.

И, заметив, что Володя огорчился, добавил:

— Все ж вдаль лучше смотреть, чем только под ноги, Но и под ноги надо.

Утром Володя обнаружил деньги, оставленные отцом, и записку насчет того, чтобы он покупал себе книги не стесняясь и все, что понадобится для «скорейшего, сын, изготовления искусственного белка». Подпись была официальная: «А. Устименко», потом приписка: «Все ж, покуда суд да дело, учись, как положено трудовому гражданину. Крепко надеюсь».

Скелеты не продаются

Денег было порядочно — пачка тридцаток и еще две пачки мелкими купюрами, — ну, в общем, целое богатство, и Володя решил немедленно купить себе предмет, о котором он давно и восторженно мечтал…

Вариант №9

Сочинения к варианту №9 ОГЭ по русскому языку «36 вариантов. И.П. Цыбулько».
Текст
Женя и Пожаров медленно шли по берегу.
— Вы мне одного парнишку напомнили, — с усмешкой сказал Пожаров, — тоже такой мечтательный был, такой выдумщик…
Это ещё было, когда я техникум окончил, меня тогда начальником пионерлагеря на лето послали.

Полный текст:
Сочинение 9.1 Напишите сочинение-рассуждение, раскрывая смысл высказывания известного лингвиста Ирины Борисовны Голуб: «Повторение слов обычно свойственно эмоционально окрашенной речи».

Известный лингвист Ирина Борисовна Голуб считает: «Повторение слов обычно свойственно эмоционально окрашенной речи». Смысл этого высказывания я понимаю так: лексический повтор используется в текстах, где отражаются чувства героев. Обратимся к тексту Л.Ф.Воронковой, чтобы доказать эту мысль.
Перечитаем слова Пожарова: «И вот тогда придумал я гениальную вещь. Я наметил несколько ребят, по одному из отряда ….». Здесь повторяется слово «Я», и мы догадываемся, что Пожаров в восторге сам от себя.
В предложениях 41 и 42 встречается слово «мне». Этот повтор раскрывает суть образа Пожарова, который, «совершая те или иные поступки, всегда думает только о себе и своих целях». Любовь к самому себе отражают часто употребляемые слова «я», «мне».
Таким образом, мы доказали, что эмоционально окрашенной речи свойственно повторение слов.
Сочинение 9.2 Напишите сочинение-рассуждение. Объясните, как Вы понимаете смысл предложения 45 текста: «Но вот что странно: Митя этот сам попросился домой, отец приехал и взял его из лагеря…»
Смысл предложения 45 кажется мне очень важным. В нём говорится: «Но вот что странно: Митя этот сам попросился домой, отец приехал и взял его из лагеря…». В этом фрагменте отражается неспособность начальника лагеря Пожарова понять, какое зло он причиняет детям, заставляя их становится предателями. В чём причина этой душевной слепоты?
Может быть, мы узнаем об этом из предложения 47? Давайте его перечитаем: «Она никак не могла понять: неужели человек, совершая те или иные поступки, всегда думает только о себе и о своих целях, неужели желания и убеждения других людей совсем не важны?..» Оказывается, что всё дело в эгоизме – неспособности видеть в мире кого-то ещё, кроме себя.
И это так. Пожарову непонятно, почему уехал Митя, ему непонятно, почему Саша часами сидит около цветка, почему хочет увидеть гнездо дятла, почему хочет «среди звёзд поплавать» — детское любопытство чуждо Пожарову.
Как жаль, что начальник детского лагеря оказывается человеком, который совершенно не понимает детей. Единственное, что он может организовать для ребят – это слежку друг за другом и предательство друзей.
Сочинение 9.3 Как Вы понимаете значение слова РАСКАЯНИЕ? Сформулируйте и прокомментируйте данное Вами определение. Напишите сочинение-рассуждение на тему «Что такое раскаяние?»
Раскаяние – это осознание своей вины и сожаление о содеянном. Раскаяния без преступления не бывает: сначала человек совершает плохой поступок, а потом сожалеет об этом.
В тексте Л.Ф.Воронковой говорится о двух приятелях: Мите Кукушкине и Саше Бабурове. Митя по вине начальника лагеря стал предателем: он выдал своего друга Сашу. Когда Бабурова выгнали из лагеря за ночное купание, то Митя тоже уехал.
Почему? Об этом легко догадаться: он осознал свою вину перед другом и сожалел о содеянном.
Я знаю одного мальчика, который нагрубил своей классной руководительнице, она очень расстроилась, даже заплакала. Потом ему стало стыдно: он раскаялся и попросил прощения. Учительница мальчика простили, и всё стало снова хорошо.
Если мы совершаем что-то плохое, то непременно будем страдать от чувства собственной вины и жалеть о том, что сделали. Только раскаяние способно научить нас не совершать дурных поступков.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх