Помост

Вопросы веры

Антиномии в философии

Filslov.ru — Философия как предмет науки

Антиномия (греч. — противоречие законов) — термин, означающий противоречив между двумя взаимоисключающими положениями, признаваемыми в равной степени истинными. Немецкий философ Кант (см.) отводил в своей системе значительное место антиномиям разума. Он доказывал, что разум в своём стремлении познать мир неизбежно впадает в противоречия с самим собой, которые, однако, он не в силах разрешить. Кант различал четыре антиномии:
1) мир конечен во времени и в пространстве; мир бесконечен во времени и в пространстве;
2) всё в мире просто и неделимо; нет ничего в мире простого, всё сложно и делимо;
3) в мире существует свобода; нет в мире свободы; всё необходимо;
4) существует первопричина мира; не существует первопричины мира.
Антиномии, по Канту, присущи лишь человеческому разуму. О том, какова же сущность самих вещей, мы ничего сказать не можем. Хотя в этом учении Канта содержались некоторые элементы диалектики, основной смысл антиномии был один — доказать ограниченность человеческого познания, неспособность познать сущность вещей, утвердить и оправдать антинаучный взгляд агностицизма (см.). «У Канта,— писал Ленин,— 4 ,,антиномии. На деле каждое понятие, каждая категория так же антиномична». Противоречия в человеческих понятиях с точки зрения диалектического материализма есть отражение реальных противоречий, борьба которых является основой развития материального мира.

Теория антиномий

ВНИМАНИЕ! САЙТ ЛЕКЦИИ.ОРГ проводит недельный опрос. ПРИМИТЕ УЧАСТИЕ. ВСЕГО 1 МИНУТА!!!

Согласно концепции, изложенной в уже упоминавшемся труде «Русский язык и советское общество» , в развитии языка ключевую роль играют так называемые антиномии – постоянно действующие противоположные друг другу тенденции, борьба которых и является Движущим стимулом языкового развития. Важнейшие из антиномий следующие: антиномия говорящего и слушающего, системы и нормы, кода и текста, регулярности и экспрессивности. На каждом конкретном этапе развития языка антиномии разрешаются в пользу то одного, то другого из противоборствующих начал, что ведет к возникновению новых противоречий, и т. д. Окончательное разрешение антиномий невозможно: это означало бы, что язык остановился в своем развитии.

Так, антиномия говорящего и слушающегоразрешается то в пользу первого, то в пользу второго: то в языке получают развитие «редуцированные» способы выражения – процесс, отражающий интересы говорящего, который стремится к экономии речевых усилий; то, при других социальных условиях, начинают преобладать расчлененные формы и конструкции, что отвечает интересам слушающего (в полной, расчлененной форме, будь это отчетливо произносимое слово или законченная синтаксическая конструкция, легче распознать смысл передаваемого сообщения, чем в форме свернутой, редуцированной).

Например, в русском языке 20-х годов XX столетия была сильна тенденция к сокращению наименований, к стяжению их в аббревиатуру: начпрод, комбед, реввоенсовет, ЦК, нэп и т. п. Этот процесс затронул и чисто бытовые формы речи и нашел отражение в литературе того времени. Популярный в прошлом «Дневник Кости Рябцева» Николая Огнева содержит такой диалог:

» – Ну, довам, – сказал я на прощанье.

– Это как же понимать?

– Доволен вами, это вместо «спасибо». Спасибо – это
ведь спаси бог и, значит, – религиозное».

В современном языке наряду с аббревиатурами распространены расчлененные наименования типа заместитель директора по науке, инженер по технике безопасности, не сокращаемые до слоговых или инициальных аббревиатур.

Антиномия системы и нормызаключается в том, что система «позволяет» всё, что не противоречит законам данного языка, а норма отбирает, фильтрует то, что разрешается системой, и допускает к употреблению далеко не всё из того, что «позволено» системными возможностями языка. Характерная для современной русской морфологии экспансия флексии -а (-я) в именительном падеже множественного числа на все более широкий круг существительных мужского рода (цеха, слесаря, сектора, прожектора, инспектора и т. п.) – пример разрешения конфликта между системой и нормой в пользу системы. Однако в разных субкодах русского национального языка этот процесс реализуется с неодинаковой степенью полноты: для профессиональной речи формы с названной флексией естественны и органичны (ср. взвода – в языке военных, пеленга – у моряков, супа и торта – у поваров и кондитеров и т. п.), не менее частотны они в просторечии, где возможны даже очередя, матеря – вместо очереди, матери (иначе говоря, экспансии флексии -а (-я) подвержены и существительные женского рода), а литературный язык, во-первых, тщательно фильтрует подобные формы, пропуская в употребление одни и отсеивая другие, и, во-вторых, значительную часть уже допущенных форм снабжает разного рода ограничительными пометами типа словарных помет «проф.», «прост.», «разг.», отдавая, таким образом, предпочтение традиционным формам на -ы (-и) для стилистически нейтральных контекстов.

Антиномией кода и текстаМ. В. Панов обозначил противоречие между набором языковых единиц (фонем, морфем, слов) и текстом, который строится из этих единиц. Чем меньше набор единиц, тем длиннее должен быть текст, передающий то или иное содержание, поскольку каждый «квант» содержания может быть передан в большинстве случаев не отдельной единицей (их мало), а комбинацией единиц. И наоборот, чем больше набор единиц, тем короче текст: каждому «кванту» содержания соответствует отдельная единица кода. В развитии языка действуют две противоборствующие тенденции: к сокращению и, значит, упрощению кода (набора единиц) и к сокращению, т. е. упрощению, текста. Разрешается это противоречие то в пользу кода, то в пользу текста.

Известный пример сокращения кода в современной русской лексике – постепенное вытеснение из речевого оборота некоторых терминов родства: шурин, деверь, золовка–к появление на их месте описательных наименований: брат жены, брат мужа, сестра мужа. Сейчас такому вытеснению стали подвергаться и некоторые другие термины родства: вместо тесть все чаще говорят отец жены, вместо свекровь – мать мужа; заметим, однако, что подобная замена, по-видимому, не грозит слову теща, которое в русской культурно-речевой традиции осложнено множеством коннотативных (сопутствующих основному значению слова) связей.

Пример увеличения кода: заимствование иноязычных слов для обозначения понятий, которые по-русски могут быть названы только описательно – с помощью двух-, трех-словных сочетаний: снайпер – меткий стрелок, мотель – гостиница для автотуристов, стайер – бегун на длинные дистанции и т. п. Можно было бы в подобных случаях обойтись и без заимствований, не увеличивая число знаков словарного кода. Но в таком случае пришлось бы удлинять текст – из-за употребления описательных оборотов, обозначающих указанные понятия. Характерно, что в русском языке 1920-х годов преобладали описательные, «разъясняющие» наименования, что было вполне понятно и оправданно в условиях демократизации литературного языка, приобщения к нему широких масс людей, которые раньше не владели литературной нормой (увеличение словаря путем новых иноязычных заимствований означало бы для них еще одну трудность в освоении литературного языка). Русский язык конца XX в. идет по пути заимствования иноязычной лексики, тем самым на этом участке языковой системы антиномия кода и текста разрешается преимущественно в пользу кода.

Действие антиномии кода и текста также небезразлично к тому, в какой языковой подсистеме, в какой речевой среде она проявляется. Как правило, эта антиномия разрешается в пользу кода (он увеличивается) в социально замкнутых коллективах говорящих. Так, в социальных и профессиональных жаргонах, которые и характерны для подобных замкнутых коллективов, имеется, как правило, богатый, детализированный словарь для обозначения определенных реалий и видов деятельности (в воровском арго, например, чрезвычайно детально различаются по названиям виды краж, «специалисты» по каждому из этих видов: домушник, ширмач, скокаръ, медвежатник, разновидности орудий преступления и т. п.). В специальных технических и научных терминологиях активно действует тенденция к установлению одно-однозначных отношений между термином и его содержанием (многозначные термины нежелательны).

Напротив, в социально не замкнутых, «текучих» коллективах, где языковые привычки говорящих постоянно испытывают воздействие речевых особенностей других групп, вливающихся в состав носителей данной языковой подсистемы, код сокращается, зато текст испытывает тенденцию к удлинению. Это естественно: в речи людей, составляющих подобные текучие коллективы, сохраняются лишь знаки, общие для всех членов коллектива. С помощью этого набора знаков (слов, аффиксов и т. п.) передается любое содержательное сообщение, причем объединение различных знаков, необходимое для выражения тех или иных смыслов (которым нет «однознакового» соответствия в коде), ведет к увеличению текста.

Антиномия регулярности и экспрессивностипитается соответственно информационной и эмотивной функциями языка. Информационная функция наиболее последовательно выражается с помощью однотипных, стандартных, регулярно образуемых языковых средств (передача информации эффективна без наличия информационного «шума», а в качестве такового может выступать неоднозначность или метафоричность языковой единицы, нестандартность ее структуры и т. п.). Эмотивная функция, напротив, в своем выражении опирается на экспрессивную окрашенность языковых единиц, их нестандартность, идиоматичность, т. е. на такие свойства, которые противопоказаны чистой информации.

«В каждом ярусе языка есть единицы, подчиняющиеся какому-то общему правилу, и единицы, которые регулируются другим, менее сильным правилом, – пишет М. В. Панов. – Постоянно действует тенденция уподобить слабую часть системы более сильной, подчиняющейся более общему правилу. Это – тенденция, стимулированная языком в его чисто информационной функции. Если в языке есть агглютинативные и фузионные единицы, то неизбежно возникает стремление обобщить их или в сторону последовательной, полной агглютинативности, или в сторону полной фузионности.

Но такие устремления сталкиваются с противоположными – с постоянной тенденцией сохранить для экспрессивных целей выделенность, «отчужденность» некоторых единиц. Каждая единица языка имеет и чисто информационное, и (в той или иной степени) экспрессивное назначение; следовательно, эта антиномия определяет жизнь каждой единицы языка» .

Пример противоборствующих тенденций к регулярности и к экспрессивности – создание, с одной стороны, упорядоченных систем специальных терминологий в соответствующих сферах науки и техники, со строго «прозрачными» отношениями между терминами и стандартными дефинициями, а с другой – метафоризация общеупотребительных слов с целью создать экспрессивные профессионально-жаргонные аналоги к официальным терминам (кастрюля вместо синхрофазотрон, болтанка – вместо люфт, баранка в значении ‘ноль очков’ и т. п.).

И эта антиномия, как легко видеть, не асоциальна: при одних условиях развития языка, в одних коллективах говорящих легче побеждает тенденция к регулярности, при иных социальных условиях и в иных социальных группах – тенденция к экспрессивности. Так, в развитых литературных языках, особенно в книжной их разновидности, рельефно проявляется тенденция к регулярности (это способствует стабильности литературной нормы), а в групповых (профессиональных и социальных) жаргонах сильна тенденция к экспрессивности.

Антиномии – наиболее общие закономерности языкового развития. Разумеется, они не отменяют действие конкретных социальных факторов, формирующих своеобразный контекст эволюции каждого языка. Однако они не являются и чем-то отдельным от социальных факторов: тесное взаимодействие тех и других, «наложение» определенных социальных условий на действие каждой из антиномий и составляет специфику развития языка на разных этапах его истории.

В отличие от антиномий, охватывающих своим действием языковую систему в целом, социальные факторынеодинаковы по своему влиянию на язык. Они имеют разную лингвистическую значимость: одни из них, глобальные, действуют на все уровни языковой структуры, другие, частные, в той или иной мере обусловливают развитие лишь некоторых уровней.

Что же считается социальным фактором, влияющим на языковую эволюцию? Это, например, изменение круга носителей языка; распространение просвещения; территориальные перемещения людей (миграция); создание новой государственности, по-новому влияющей на некоторые сферы языка; развитие науки; крупные технические новшества и изобретения (никто не станет спорить, например, с тем, что изобретение книгопечатания, радио, внедрение в быт каждого человека телевидения явились социальными факторами, повлиявшими на сферы использования языка, массовая компьютеризация многих видов деятельности в тех или иных формах отражается и в языке, а также в речевом поведении носителей языка, и т. п.).

Примером глобального социального фактора является изменение состава носителей языка. Оно ведет к изменениям в фонетике, в лексико-семантической системе, в синтаксисе и, в меньшей степени, в морфологии языка. Так, изменение состава носителей русского литературного языка в 20-30-е годы XX в. повлияло на произношение (в сторону его буквализации: вместо старомосковского нормативного булоая, смеял и тий стали говорить булоая, смеял, тий), на лексико-семантическую систему: заимствование слов из диалектов и просторечия повлекло за собой перестройку парадигматических и синтагматических отношений внутри словаря; в литературный оборот были вовлечены синтаксические конструкции, до тех пор распространенные в просторечии, диалектах, в профессиональном речевом обиходе (таковы, например, по происхождению обороты типа плохо с дровами, проверка воды на зараженность химическими отходами и под.); под влиянием некодифицированных подсистем языка увеличилась частотность форм на -а (-я) в именительном падеже множественного числа существительных мужского рода и т. п.

Пример частного социального фактора – изменение традиций усвоения литературного языка. В XIX – начале XX в. в дворянско-интеллигентской среде преобладала устная традиция – во внутрисемейном общении, путем передачи произносительных и иных образцов речи от старшего поколения к младшим. В связи с демократизацией состава носителей литературного языка стала распространяться и даже преобладать форма приобщения к литературному языку через книгу. Этот фактор повлиял главным образом на нормы произношения: наряду с традиционными произносительными образцами стали распространяться новые, более близкие к орфографическому облику слова (примеры см. выше).

Итак, в социолингвистической концепции М. В. Панова и его школы основной упор делается на тесное взаимодействие собственно языковых закономерностей (антиномий) и социальных факторов; последние понимаются как условия, способствующие (или, напротив, препятствующие) проявлению той или иной внутренней закономерности развития языка.

Дата добавления: 2015-10-01; просмотров: 1222 | Нарушение авторских прав | Изречения для студентов

Литература как антиномия

В естествознании и в логико-математических дисциплинах противоречие — это беда, чума, кара Господня, от которой надо избавляться всеми возможными средствами, так как она доводит до паралича рациональную мысль. Поэтому нет ничего удивительного в том, что подчинившееся точным наукам литературоведение обходит категорию противоречия стороной, как заразу. Итак, приходится исследовать эту бездну на свой страх и риск.

Противоречия могут быть различной силы. Самые сильные — логические, имеющие форму «p и не p». В качестве семантических противоречий мы будем рассматривать не только противоречия, как их понимает логика предикатов, но также и те, которые возникли вследствие сознательного применения эквивокаций. Эквивокация — это имеющая место в ходе рассуждения смена смысла, придаваемого значениям. Она может приводить и к противоречиям, хотя это не обязательно. С целым текстом, обладающим такими свойствами, работать трудно, ограничимся поэтому примером из одной фразы: «Te zw oki sЃ nie do zniesienia». Эту польскую фразу можно понимать трояко: (1) «Невозможно выносить соседство с этим трупом», (2) «Невыносимы эти проволочки (оттяжки, промедление)», (3) «Не удается спустить труп (с этого возвышения)». Контекст должен сделать это предложение однозначным, но иногда может даже усилить расхождение потенциальных смыслов. Возможен, например, такой контекст, который объединил бы сразу все три приведенных смысла: тот, кто убил чрезвычайно толстого человека, не в силах один избавиться от трупа и жалуется, что его соучастник-кунктатор, который должен был помочь, не приходит. Контекст, который расфокусировал бы все три значения, возможно, привел бы в конечном счете до выражения противоречия: например, если бы сначала «zw oki» трактовались как «отлагательство», «промедление», а потом — как «труп». Логический анализ такого контекста показал бы, что подлинное противоречие здесь не имеет места, но никто не покушается формальным исчислением проверить связность литературного произведения. Семантическую многозначность нетрудно разглядеть целиком, если речь идет об одном предложении, однако если многозначность выступает на уровне целого литературного произведения, она может придать ему ауру тайны. «Эффект тайны» не возникает из какого-нибудь хаоса или семантической коллизии. Предпосылкой этого эффекта является соответствующая композиция, потому что загвоздка совсем не в том, чтобы на одной странице сказать одно, а на следующей механически этому противоречить. Догматы религии, по существу, тоже представляют собой семантические противоречия, впрочем, в различной степени. Так, в дзэн-буддизме роль, которую играют фигуры парадоксальных в своей противоречивости силлогизмов, гораздо более важна, чем роль противоречий в христианстве — хотя с логической точки зрения является противоречием утверждать, например, что три лица — это одно лицо. Структура ставшего уже привычным (например, благодаря религии) парадокса может послужить креативной матрицей. Не будем здесь входить в дальнейшие подробности, поскольку мы здесь изучаем не стратегию творчества, а только топологию восприятия как структуры с принятием решений.

Писатели используют антиномичность более или менее бессознательно. Иными словами, тот, кто к ней прибегает, сам не знает, что делает, потому что логические отношения между крупными частями литературных произведений не планируются так, чтобы они конфликтовали друг с другом, но эти части возникают в порядке «самоорганизации». Автор — только распорядитель и устроитель текста, а не суверенный господин, реализующий заранее установленный план. Если бы автор действовал в полноте знания, охватывающего еще не созданное произведение, то от писателей (в том числе от самых знаменитых) не оставалось бы этой сплошной массы черновиков, полных исправлений. Однако и гений не знает заранее того, чего еще не написал; первоначально его словом владеет лишь туман воображения, да еще задающая ориентиры интуиция. Разрастание текста есть (в смысле теории управления) постепенная передача писателем власти над текстом самому этому тексту, который по градиентным ступеням влечет автора к своему все отчетливее вырисовывающемуся облику. Учитывая столь высокую неопределенность творчества автора, он не может применить антиномизирующую тактику на таком уровне самопознания, с таким расчетом, с которым ее мог бы применить полководец в битве. Дело в том, что этому последнему удается задумывать свои стратагемы, имея перед глазами шеренги всех собранных воедино войск. Но возьмем писателя, бросающегося в бой, то есть — открывающего свою игру в одиночестве: у него все эти шеренги и группы возникают с успехом — но только под его пером. Постепенно они растут и становятся инертными или же автономными сообразно тому, хорошо или плохо пошла его игра. Одним словом, уровень творчества никогда не есть уровень полной рационализации (а если иначе, тем хуже для произведения) — теория же позволяет раскрыть принципы организации литературного произведения ретроспективно, а тому, перед кем еще лежит чистый лист бумаги, она нисколько помочь не может.

Вот предложение, заключающее в себе логическое противоречие: «Мистер Браун убил своего дедушку, и неправда, что мистер Браун убил своего дедушку». Никакой контекст не может интегрировать этого предложения. Возьмем, например, контекст science fiction, в котором мистер Браун с помощью машины времени отправляется в прошлое, чтобы свести счеты с дедом, пока тот еще не успел жениться на бабке мистера Брауна. Если он убил деда, когда тот еще был молодым, то тем самым отец мистера Брауна так и не родился. Откуда же тогда, собственно, взялся мистер Браун? Как мы видим, противоречие можно «размазать» на все повествование, но ликвидировать нельзя. В смысловом аспекте эту относящуюся к science fiction версию «путешествия во времени» упрекнуть не в чем, потому что она только шокирует читателя парадоксами, но ничего не «означает», кроме самой себя.

Наоборот, противоречие семантическое обычно может быть интерпретировано как знак. Так, например, если толковать творчество Кафки как знак онтологической зыбкости человека перед лицом мира, то господина К. можно с равным основанием признать как виновным, так и невиновным, а «процесс» против него, следовательно, как справедливым, так и гнусным. Действительно, по поводу этих противоречий, по существу, и велись споры критиков. Семантические противоречия могут организоваться в систему в окружении такой проблематики, которую они имплицируют, то есть — указывают на нее косвенно, молчаливо, способствуя введению в сюжет определенных коллизий. Однако в таких случаях ее не называют ее собственным именем и не стремятся добраться до самой ее сути для каких-либо окончательных решений. Такое окружение основного повествования системно организованными смыслами, чаще всего онтологическими, это результат развития литературы, в ходе которого преследуются все время, правда, одни и те же цели, но не все время одним и тем же способом. Поэтому глубоко ошибочно мнение Тодорова, будто возможности литературы высказываться опосредствованным образом ликвидированы благодаря тому, что она ныне завоевала себе привилегию прямо говорить о том, о чем раньше надо было молчать.

Повествование может использовать и другие виды противоречий, более слабые по сравнению с теми, которые мы до сих пор рассматривали, то есть как с семантическими, так и с логическими.

Это могут быть, например, противоречия между поэтикой и литературной условностью, взаимно друг друга исключающими в культурном смысле. Это нечто подобное тому, как в культурном плане несовместимо, с одной стороны, расцеловать кого-то в обе щеки, а с другой — его же при этом больно ударить ногой в лодыжку. Однако такое не является невозможным эмпирически, логически или семантически. Это просто «неприемлемо», и о такого рода противоречивости мы сейчас и говорим. Если поэтика описания лирическая, то она не может быть непристойной. Если описывается добродетель, то это не должно быть сделано оскорбительным способом, и т. д.

Такие противоречия определяются соответствующими запретами в жизни, а в литературе — нормативизмами. Их источник — иерархия общественных ценностей и стандартов. Однако в беллетристике, как известно, встречается одна из модальностей такого рода противоречий — инцест, который шокирует и собственно этим как раз обращает на себя внимание. Аналогичным образом производит впечатление «возвышенная вульгарность» — нечто вроде стиля патетических гимнов в порнографии — ср. книги Генри Миллера. Или как у де Сада — апофеоз преступления и перверсий с помощью присоединения высоких, программных в философском плане принципов к самым отвратительным, вплоть до копрофагии, извращениям. При таких противоречиях имеет место столкновение между нормой, присущей сознанию читателя, и нормой — или скорее предложением иной нормы, следовательно, псевдонормой, — которую устанавливает текст. Резюмирую: если друг другу противоречат значения в пределах одного и того же текста или в его интерпретационном окружении, то перед нами конфликт в семантике. Если коллизия носит логический характер, то перед нами абсурдность (которую можно представить в виде парадокса как шутку или как нечто серьезное — как «научно обоснованную» хрономоцию в science fiction). Если же сталкиваются нормы, заимствованные из культуры, то спектр возможного простирается от апологии богохульства и попирания добродетелей до эксцентричности — странной, лирической или гротескной.

Все эти противоречия встречаются, в целом можно сказать, повсеместно в современной литературе. Больше того, из ломки условностей как принципов некоей несовместимости уже родились новые условности. Стратегия такой антиномизации в высшей степени экспансивна и агрессивна, потому что эффект от каждого показанного в книгах «растления», равным образом «кровосмешения» и т. д., быстро устаревает, так что слава достается только первым, кто это вводит в литературу. Соответственно всякий, кто действует в таком плане, должен искать в еще не до конца разрушенных областях поэтики новых и новых жертв. Поэтому императив его творчества — «напасть и разрушить то, на что еще никто до сих пор не додумался напасть». Легче всего улетучивается шокирующий эффект, происходящий от столкновения поэтик, дальше всего отстоящих друг от друга в эстетическом и культурном пространстве. Поэтому действие сообразно приведенному императиву подчиняется законам эскалации и совместной инфляции значений и тем самым ценностей, которые все более явно становятся парадоксальными, потому что возникают из уничтожения других ценностей (а именно традиционных). Итак, интенсифицируются такие предприятия, как поиск еще не оскверненной чистоты. Эта интенсификация поглотила на наших глазах уже и невинные сказки для детей, тоже переработанные в порнографию. В этом смысле похоже на правду, хотя и звучит неутешительно, суждение о том, что такой образ действий превращает литературу в коллективного маркиза де Сада.

Перед нами складывается, таким образом, следующая иерархия типов: самые сильные — логические — противоречия служат специализированным орудием творчества как генераторы парадоксов. Семантические противоречия служат писательскому делу в более серьезном плане, поскольку создают лабиринты значений. Блуждание по этим лабиринтам может приносить особую ауру Тайны и благодаря такому использованию этих противоречий дать современный эквивалент мифа. Ибо миф есть игра, лишенная выигрывающей стратегии, в том самом смысле, в каком такой стратегии нет для господина К. — в «Процессе». И тут и там игра заключается в гонке партнеров, не равных друг другу силами и знанием. Один из них всегда непостижим, как августинианский Бог, как Мойра или Немезида, а второй отдан на произвол таинственных намерений первого.

Наконец, наиболее слабые нарративные противоречия — амальгамы доныне взаимно отталкивающихся поэтик — также представляют собой арену интенсивной эксплуатации в наши дни. В качестве высшего проявления этой тенденции я хотел бы упомянуть «Историю О» Полины Реаж, своего рода pendant к прозе де Сада. Но все-таки это и нечто большее, чем просто добавленная к садистским писаниям пресловутого маркиза вторая, мазохистская «половина». Ибо «История О» — это рассказ о большой любви, которую только усилили те гнусности, что героиня претерпела со стороны любимого. Те из героев де Сада, которые обращались в либертинскую веру, отдавались разнузданности и сразу утрачивали — как это было с невинной девушкой из «Философии в будуаре» — чувствительность ко всему высшему. Напротив, героиня Полины Реаж тем сильнее любит (неверно сказать: вожделеет), чем циничнее ее возлюбленный издевается над ее телом. Нет границ ее унижениям. Акты, к которым ее принуждают и которые она выполняет — например, раздвигание бедер даже во время сна, — представляют собой символ полной половой покорности и делают из женщины собственность, влюбленную в своего властелина, третирующего ее. Примечательно, что непристойных сцен в романе немного, а те, что нужны для сюжета, скорее пересказываются, чем описываются. По существу, роман показывает, что чувства, которые мы зовем высшими, могут происходить из того, что мы воспринимаем как крайнее унижение. Впрочем, роман является антиверистским в самом банальном смысле. Девушка, над которой издевались бы так непрерывно, как над О, покрытая ранами и рубцами, не могла бы представлять собой привлекательного объекта для лорда Стивена, этого утонченного денди, который извращенные половые акты предваряет эстетическим созерцанием. (В чем, заметим, опять-таки проявляется противоположность поэтик!) Если бы не это непрерывное чудо, благодаря которому героиня проходит невредимой сквозь муки, как факир сквозь огонь, — если бы не это, роман опустился бы из будуарной атмосферы в лагерную и показывал бы подлинный (к несчастью) кошмар в виде амбулатории какого-нибудь доктора Менгеле. Но все же «История О» образует исключение из правила, потому что обычно привлечение в помощь промискуитету поэтики, традиционно этим не запачканной, порождает только шок — как некий суррогат ценности.

Наш обзор является очень кратким и эскизным. Однако нет возможности обойти стороной проблему, которая в структуралистской трактовке остается какой-то заброшенной падчерицей: проблему неодинаковой ценности литературных произведений.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Антиномия

Антиномия — это рассуждение (см. Рассуждение), образуемое двумя высказываниями (см. Высказывание), каждое из которых приводит к взаимоисключающим выводам (см. Логический вывод), которые нельзя отнести ни к истинным, ни к ложным. В логике (см. Логика) антиномия определяется как наиболее резкая форма парадокса (см. Парадокс) и свидетельствует о несовершенстве обычных методов образования понятий и методов рассуждения в естественном языке (см. Язык).

Термин «антиномия» первоначально имел юридический смысл, обозначая действительное или кажущееся противоречие между двумя юридическими законами или двумя положениями (тезисами) одного и того же закона (в I веке его использовали в указанном значении Квинтилиан, позднее — Гермоген, Плутарх, Августин и другие). Так, в «Кодексе» императора Юстиниана (534) термином «антиномия» обозначалась ситуация, когда юридический закон вступает в противоречие с самим собой. У мыслителей Античности идея противоречия, сочетания и единства противоположностей встречается в форме понятия апории (образовано от греческого слова: ἀπορία — затруднение, безвыходное положение), особенно в аристотелевском истолковании. Апория, по Аристотелю, есть равенство (равнозначность) противоположных заключений.

В философском значении термин «антиномия» введён Р. Гоклениусом в «Философском словаре» (1613). Глобальную систему философских антиномий сформулировал и обосновал И. Кант в «Критике чистого разума» (1781), показав, что антиномии необходимо возникают в системе суждений о бытии, когда человек пытается осмыслить его как некое единство трансцендентного и имманентного, вечного мира «вещей в себе» и преходящего эмпирического существования. По Канту, такого рода попытки мыслить мир как единое целое, подразумевая в качестве предпосылки идею безусловного или абсолютного, приводят разум к неизбежным противоречиям, так как делают возможным обоснование как утверждения (тезиса), так и отрицания (антитезиса) каждой из следующих четырёх «антиномий чистого разума»:

  1. Мир конечен — мир бесконечен.
  2. Каждая сложная субстанция состоит из простых частей — не существует ничего простого.
  3. В мире существует свобода — в мире не существует свободы, но существует только свободная (спонтанная) причинность.
  4. Существует безусловно необходимая первопричина мира (Бог) — не существует никакой абсолютно необходимой сущности, ни в мире, ни вне мира, как его его первопричины.

Таким образом, антиномии рассудка по Канту выражают глубоко противоречивое состояние человеческого разума («спор разума с самим собой»), стремящегося преодолеть ограниченность рассудочных определений мира.

Учение Канта об антиномиях было подвергнуто критическому анализу Г. В. Ф. Гегелем, который показал, что противоречие есть неотъемлемая объективная характеристика развивающегося духа, исторического бытия и мышления. В диалектике Гегеля понятие антиномии было преобразовано в понятие синтетически разрешимого противоречия. Гегель был убеждён, что если следовать диалектике, которая хотя и содержит в себе предшествующую логику и метафизику, но развивает их дальше, то можно показать, что на деле каждое понятие, каждая категория также антиномичны. Противоречия, представленные в форме многообразных антиномий, Гегель считал свидетельством диалектического характера познания.

В научном поиске (см. Наука) антиномия рассматривается как неустранимое противоречие между двумя суждениями, каждое из которых считается в равной степени обоснованным или логически выводимым в рамках некоторой концептуальной системы (например, научной теории). В этом смысле антиномия отличается от противоречия, возникающего в результате ошибки в рассуждении (доказательстве) или как следствие принятия ложных посылок. Скрытые концептуальные противоречия, ошибки и заблуждения такого рода могут в принципе быть раскрыты и устранены средствами самой теории (вместе с её логикой), тогда как для устранения антиномии требуется более или менее значительное изменение этой теории, либо её логики, либо того и другого вместе. Часто такие изменения ведут к дальнейшему развитию данной области научного знания и её формально-логического аппарата, поэтому выявление и устранение антиномий является важными моментами развития науки.

Возможны различные исследовательские стратегии разрешения (устранения) логического противоречия, в форме которого выступает антиномия. Наиболее важны три из них:

  1. Первая стратегия заключается в том, что, не ставя под сомнение истинность теоретических оснований вывода, исследователь прибегает к такой модификации логической теории вывода, при которой антиномические формулы вида «p и не-p» интерпретируются как выполнимые или даже общезначимые (тождественно-истинные); при этом не нарушается логический закон запрещения противоречия. Это возможно в тех случаях, когда логические функции (конъюнкция, отрицание и другие), участвующие в этих формулах, получают «неклассическую» (недвузначную) интерпретацию; таким образом, логический аппарат теории вывода обогащается по сравнению с «классическим» новыми логическими функциями и соответственно логическими правилами, позволяющими более тонко, дифференцированно отображать логические отношения между высказываниями о каком-либо специфическом фрагменте действительности. Примером подобной стратегии является «дирекционная» четырёхзначная логика Л. Роговского, позволяющая так формализовать высказывания о механическом движении тела, что известная с Античности антиномия «движущееся тело находится и одновременно не находится в данном месте» включается в число доказуемых (истинных) формул с сохранением непротиворечивости данной логической системы. Так, в логике Роговского доказуема равнозначность таких высказываний: «начинает быть так, что p, или перестаёт быть так, что p» и «p и одновременно не-p», где p — высказывание «тело с находится в месте 1 в момент времени t». Например, антиномия движения перестаёт пониматься как формально-логическое противоречие (а счёт введения логических операторов «начинает быть так, что»… и «перестаёт быть так, что…», эксплицирующих «переходные состояния», что позволяет в полном объёме использовать логическую теорию вывода при анализе высказываний о движении. Подобная элиминация антиномии не означает её содержательного разрешения и не подменяет собой анализ движения. В современной формальной логике (см. Логика формальная) успешно развивается направление, связанное с разработкой логических систем, в которых позволяется оперировать формулами, имеющими вид антиномии (см. Логика паранепротиворечивая).
  2. Вторая стратегия заключается в том, что выявленная антиномия рассматривается как индикатор логической несовместимости некоторых теоретических гипотез, одновременно используемых для объяснения определённых явлений. Такие ситуации возникают в ходе эволюции естественнонаучных и обществоведческих дисциплин, когда предлагаются различные, в том числе альтернативные, теоретические конструкции, ни одна из которых до известного момента не в состоянии непротиворечиво объяснить все результаты экспериментов и наблюдений в данной эмпирической области, однако успешно «работают» в более узком кругу фактов и согласуются с общей научной «картиной мира». До тех пор, пока противоречащие друг другу гипотезы остаются в равной степени подтверждёнными опытом, учёные вынуждены мириться с подобными антиномиями. Выбор одной из таких гипотез в качестве инструмента исследования может осуществляться по соображениям удобства, простоты, согласованности с другими теориями и гипотезами, эвристичности и так далее. Преодоление антиномической ситуации требует «сдвига равновесия» между опытными обоснованиями альтернативных гипотез, достигаемого за счёт увеличения количества и качества экспериментальных проверок, логического анализа предпосылок, неявно участвующих в образовании антиномии и так далее. Однако эмпирические критерии выбора из таких гипотез всё же не могут быть абсолютизированы, поскольку даже из опровержения одной из гипотез не следует истинность другой. Кроме того, согласно тезису Дюгема — Куайна, опровержение одной отдельно взятой гипотезы и даже теории невозможно (опровергается определённая совокупность или система гипотез и нельзя сказать, какая именно гипотеза из этой совокупности несёт ответственность за конфликт с опытными данными). Такого рода антиномии достаточно долго сохраняются в корпусе научного знания; это побуждает логиков разрабатывать такие системы логического вывода, которые позволяли бы «заблокировать» вредные последствия, которые могут возникнуть в дедуктивных рассуждениях от временно сохраняющихся противоречий. «Блокировка» формального противоречия чаще всего достигается за счёт удаления из числа правил вывода «закона Дунса Скота» (p → ~ p → q) или эквивалентного ему закона p ∧ ~ p → q («из противоречия следует любое высказывание»); более кардинальное решение вопроса достигается при изменении самого понятия логического следования, приобретающего интенсиональные характеристики (системы «релевантной логики»).
  3. Третья стратегия основывается на теоретико-познавательном принципе ограниченности сферы применимости системы абстракций и допущений, лежащей в основе теории, в которой возникают антиномии. Такая система иногда может быть сформулирована явно (в виде постулатов или аксиом), что характерно для некоторых математических и физико-математических теорий на высокой ступени теоретической «зрелости»; в иных случаях выявление этой системы связано с нетривиальной методологической работой. Обнаружение антиномий в теориях с невыявленными допущениями и исходными абстракциями является одним из стимулов к формализации этих теорий. После того, как с помощью методов формализации (или без них) исходные абстракции и допущения установлены, задача исследования заключается в том, чтобы выяснить, какие из них ведут к антиномиям, и элиминировать их либо заменить другими, при которых известные антиномии не возникают. Типичным примером такой работы могут служить модификации «наивной» теории множеств, в которой были обнаружены антиномии или «парадоксы» (парадокс Рассела, парадокс Кантора и Бурали — Форти и другие), путём ограничений на принцип «свёртывания» («для всякого свойства существует множество предметов, обладающих этим свойством»), являющийся одной из фундаментальных абстракций этой теории. Такие ограничения характерны для теории типов Рассела, аксиоматической теории Цермело — Фрэнкеля; существуют и другие варианты построения теории множеств, свободной от известных антиномий (система Лесневского и другие). Проблема окончательной элиминации антиномий из какой-либо формализованной теории связана с доказательством её непротиворечивости. Поиск таких доказательств для фундаментальных теорий сопряжён с решением методологических проблем, вытекающих из второй теоремы К. Гёделя, согласно которой непротиворечивость и полноту достаточно богатой формализованной теории нельзя доказать средствами самой этой теории. Поэтому проблема элиминации антиномий оказывается включённой в сложный комплекс метатеоретической методологии.

В ряде случаев антиномии, возникшие в рамках естественнонаучных и социальных теорий, рассматриваются как симптомы их приближения к пределу развития. Такие антиномии могут быть реконструированы из несоответствия предсказаний, вытекающих из теории или её логических следствий, с опытными данными. Этот процесс является неограниченным; развитие науки необходимым образом связано с обнаружением пределов применимости теорий, о чём и свидетельствуют антиномии. Выбор какой-либо из указанных стратегий обусловлен прежде всего объективным состоянием научной дисциплины, степенью её зрелости, интенсивностью взаимодействия с другими дисциплинами и областями науки.

Разделы

Принцип антиномичности построения и анализа художественного образа. художественная условность

Учение об антиномичнисть начатое древнегреческой философией и в своем терминологическом выражении означает разногласие в законе, т.е. разногласие между двумя порознь направленными утверждениями, каждое из которых правомерное в пределах данной системы. Широко пользовался принципом антиномичности в эстетичных исследованиях И. Кант.

Сознательно допуская некоторую условность в обращении к этому понятию, поскольку оно имеет собственный не только логический, а и исторический контекст развития философских знаний, все же считаем, что художественный образ как целостность и определенная система удерживает в себе разносторонность проявления разногласий в законе как аналог антиномий. Искусство из самой своей генетической основы не лишено своеобразных антиномий, а временами и парадоксов, даже в том, например, что оно полно привязывало в функциональном отношении к утилитарной сфере или же полностью исключалось из нее. Практический опыт искусства и его теоретические объяснения свидетельствуют, что отрыв любой из сторон от единого целого губительный для художественного творчества. В одинаковой мере это касается и художественного образа, поскольку он есть тем кинечним воплощением, измерением и полем, на котором сходятся все полярности. Художественному образу антиномичнисть, за принятой нами терминологией, причем в разных ее аспектах, присущая потому, что именно же искусство по своей природе буквально зиткане из конфликтности и противоречий. В этом с ним не может уравняться ни одно из общественных или естественных явлений. Искусство и образ в нем — уникальная за своим богатством признаков система. Уникальная она и за своим потенциалом в движении к гармоничности, в частности в катарсистичному примирении раздвоения единства. Даже такие, казалось бы, непримиримые состояния человеческих чувств, как трагическое и смешное, соединяются между собой.

Относительно примиримости и непримиримости, а также антиномий — настоящих и надуманных — нужное уточнение. Некоторые противопоставления и контрапункты в художественно-образной системе, которые казались недоступными для их своеобразного компромисса, гармонизации, со временем теряли остроту. Скорее это було данью полемизму сторон. Даже традиционное противопоставление понятийности и образности мышления в искусстве нельзя принимать безоговорочно. Например, платонивськи «апологии Сократа» не уступают эстетичной стоимостью образцам художественной прозы — в них с блеском построенные диалоги, фабулы, конфликты мысли, ирония, характеры. Здесь присутствующий образ как Сократа, так и самого Платона с его трагической утопией идеального полису. ЕСТЬ «философская лирика», «философский роман», где красота мудрости, поиска истины, мысль могут быть поднятыми к высшему поэтическому выражению, ведь напряженность интеллекта — это также моральная, социальная, психологическая сферы. Понятие «аналитическое» и «синтетическое» искусство на самом деле не является взаемовиключеннями в построении художественного образа, как это нередко подавалось в теоретических разработках. Элементы синестезии (взаимопроникновение ощущений), что тщательно осмысливались И. Франко в работе «Из секретов поэтического творчества», а также синтетизму — это только атрибутивные свойства искусства и образности в нем. Неоправданность альтернатив в постановке вопросов имеет место в ряде других аспектов искусства. Быть или не быть условности в искусстве? — ставят вопросы представители своеобразного «неонатурализму». А или не становятся произведениями искусства разные ужиткови вещи, единой дистанцийнистю для которых по отношению к естественному существованию и логике вещей становится соответствующее компонование скульптора или конструктора? Именно на этом настаивают ел Танги, Гюнтер Юккер и другие художники-неоавангар-дисти.

Каждая сторона антиномичности, если это действительные полюса единого целого, в свою очередь, имеет собственное раздвоение. Схематизм и упрощения антиномизму, а тем паче абсолютизация какой-то из сторон не должны рассматриваться в анализе художественного образа. В раздвоении единого целого — теоретическая обусловленность, а не констатация того, что художественный образ может делиться пополам или на частицы. В нем — нераздельные объективное и субъективное; отдельное, единичное и общее; индивидуальное и типичное; чувствительное и понятийное; рациональное и иррациональное; условное и безусловное (реальное) ; этническое и общечеловеческое.

Индивидуальное и типичное в художественном образе. Индивидуальное — неповторимая первооснова, оригинальность, самобытность, неповторимость. Типичное — проявление закономерного, наиболее возможного, образцового, унормованого определенным чином для данной системы. Эти две названные стороны имеют свой смысл в искусстве не в противопоставлении, тем более взаемовиключенни, а во взаимообусловленности элементов целого. Действительность в ее индивидуальном бытии и конкретно-чувствительной образности эстетично осмысливается и обобщается на основе не только объективно существующих законов уподобления, а и художественной типизации, вхождение искусства в общекультурный контекст. Типичное — не безличное. Если в научном познании наиболее общее и повторяемое не вызывает сомнения относительно истинности умовисновку, то для искусства, вопреки признанию вероятности идеи, типичности изображенного, не менее важной оказывается конкретность, верней «присутствие» конкретно-непосредственного, о чем уже шло в предыдущем параграфе. Даже если отсутствуют усредненный, психологически мотивированный человеческий тип поведения, очертание предмета, всеодно в нем должно быть свое, характерное, что и составляет одну из заманчивых сил искусства. Но в связи с осложнением структуры и внутренней консистенции строения художественного образа, осложнением соотношения традиции и излома канонов в поиске новой неповторимости и типичности, изменением способа мировосприятия, новым эстетичным опытом и т.п. меняется и самое содержание соотношения между индивидуальным и типичным в искусстве (художественном образе).

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх