Помост

Вопросы веры

Читать тургенев дворянское гнездо

Лаврецкая, Варвара Павловна («Дворянское гнездо»)

Лаврецкая, Варвара Павловна («Дворянское гнездо») Смотри также Литературные типы произведений Тургенева

«В институте она считалась если не первою красавицей, то уж наверное первою умницей и лучшею музыкантшей, где и получила шифр». По отзыву «энтузиаста» Михалевича, «эта девушка — изумительное, гениальное существо, артистка в настоящем смысле слова, и притом предобрая». «Девятнадцати лет, т. е. тогда, когда Лаврецкий увидел ее в первый раз, она была так спокойна и самоуверенно-ласкова, что всякий в ее присутствии тотчас чувствовал себя как бы дома; притом от всего ее пленительного тела, от улыбавшихся глаз, от невинно-покатых плечей и бледно-розовых рук, от легкой и в то же время как бы усталой походки, от самого звука ее голоса, замедленного, сладкого, — веяло неуловимой, как тонкий запах — вкрадчивой, прелестью, мягкой, пока еще стыдливой негой, чем-то таким, что словами передать трудно, но что трогало и возбуждало — и уже, конечно, возбуждало не робость». От всего ее существа «веяло прелестью». Во все время ухаживания Лаврецкого и даже в самое мгновение признания «она сохранила обычную безмятежность и ясность души». «В. П. хорошо было известно, что жених ее богат». «У ней было много практического смысла, много вкуса и очень много любви к комфорту, много уменья доставлять себе этот комфорт». «В. П. была хозяйкой хоть куда». «Она привлекала гостей, как огонь бабочек». После смерти сына «рассеяние ей было необходимо, здоровье ее требовало теплого климата». В Париже В. П. «расцвела, как роза, и так же скоро и ловко, как в Петербурге, сумела свить себе гнездышко». Не прошло недели, как уже она перебиралась через улицу, носила шаль, раскрывала зонтик и надевала перчатки не хуже самой чистокровной парижанки. И знакомыми она скоро обзавелась. Изменяя мужу, она оставалась «по-прежнему спокойной, ласковой с ним». В письме, холодном и напряженном, к мужу В. П. «не оправдывалась: она желала только увидать его, умоляла не осуждать безвозвратно». Вскоре про нее «стали ходить все более и более дурные слухи; наконец с шумом пронеслась по всем журналам трагикомическая история», в которой она играла незавидную роль. Варвара Павловна стала «известностью». После долгих скитаний за границей, «вспомнив всегдашнюю доброту Лаврецкого», В. П. решила приехать снова к мужу. — «Я, как рабыня, — заявила В. П. Лаврецкому, — исполню ваше приказание, какое бы то ни было». Вся эта сцена свидания с женой напомнила Лаврецкому сцену из мелодрамы, но В. П. оставалась покойной. Она велела горничной подать себе перчатки на ночь, приготовить к завтрашнему дню «серое платье доверху» и не забыть бараньих котлет для Ады. При встречах с мужем она старалась представить из себя скромницу и «показывала вид, что вот сейчас в обморок упадет». Михалевич недаром называл ее «артисткой». Она умела говорить чувствительные речи, бросаться к ногам, и в то же самое время лицо ее «втихомолку улыбалось». Она умела владеть собою. «Все ее мысли, чувства вращались около Парижа», хотя она и старалась уверить Марию Дмитриевну, что «сердце у нее всегда было русское» и она «не забывала своего отечества»; В. П. даже «всплакнула при воспоминании о том, какое чувство она испытала, когда в первый раз услыхала русские колокола: так глубоко поразили они (ее) в самое сердце». На самом деле читала одни французские книжки: Жорж Санд приводил ее в негодование, Бальзака она уважала, хотя он ее утомлял, в Сю и Скрибе видела великих сердцеведцев, обожала Дюма и Феваля; в душе она им всем предпочитала Поль де Кока, но, разумеется, даже имени его не упомянула. Собственно говоря, литература ее не слишком занимала». «На все у нее являлся готовый ответ; она ни над чем не колебалась, не сомневалась ни в чем; заметно было, что она много и часто беседовала с умными людьми разных разборов». «Варвара Павловна очень искусно избегала всего, что могло, хотя отдаленно, напомнить ее положение; о любви в ее речах и помину не было; напротив, они скорее отзывались строгостью к увлечениям страстей, разочарованьем, смирением». «В то самое время, как из уст ее исходили слова осуждения, часто сурового, звук этих слов ласкал и нежил, и глаза ее говорили… что именно говорили эти прелестные глаза — трудно было сказать; то были нестрогие, неясные и сладкие речи». «Где бы она ни находилась, стоило ей только представить себе огни, бальную залу, быстрое круженье под звуки музыки — и душа в ней так же загоралась, глаза странно меркли, улыбка блуждала по губам, что-то грациозно-вакхическое разливалось по всему телу». На рояле играла она мастерски. «Вам бы хоть концерты давать», — говорила очарованная В. П. Мария Дмитриевна. «Сильфида!» — назвал ее Гедеоновский, а Паншин окончательно подпал под ее обаяние; только в Лизе она возбудила «чувство отвращения». В Париже, куда В. П. уехала, получив от Лаврецкого «вексель», у ней свой салон. Французские писатели называют его «le gros taureau de l’Ukraine». «Число поклонников В. П. уменьшилось, но не перевелось». Она потолстела, пополнела, но все еще мила и изящна».

2) «Существо более безобразное в нравственном отношении и более искушающее и раздражающее в физическом смысле — трудно и представить себе. Это порождение особенного рода сборной, так сказать, цивилизации, которая по частям наплывает с разных сторон на человека, нисколько не заботясь о том, где она ляжет, на чем ляжет и как ляжет. Она только равно удаляет человека от народных убеждений и от народных предрассудков, от духовных стремлений времени и от его заблуждений, от хороших и дурных сторон общего отечества, замещая все это понятием о служении самому себе или даже потребностям своего организма, как у нашей львицы, под тем покровом щегольства и приличия, какие только нужны не для обуздания чужих страстей, а для лучшего их возбуждения, прикрытия и направления». «Одно лицемерие еще связывает львицу В. П. с гражданским обществом; не будь лицемерия, она была бы так гола, так отвратительно свободна, как таитянка или жительница Сандвичевых островов. Чему ей покорятся? Во всем мире не существует для нее какого-либо обязательного правила, так как внутри ее не существует и признака какого-либо противоречия — все ясно и просто для нее, все побеждено и покорено ею». «Она может похвастать, что никогда не поддавалась «гибельным впечатлениям» от чего бы то ни было, что ни вредное чтение, ни опасное размышление не участвовали в образовании ее вкусов, что она так же мало обязана своим величием увлечению страсти, как и превратному понятию о независимости. Как же тут не удивиться? В. П. сама создала себя. Она есть точно такое же самородное, оригинальное явление русской жизни, как и антипод ее, благородная Лизавета Михайлова: ими выражаются два противоположные полюса одного и того же общественного развития». .

Словарь литературных типов. — Пг.: Издание редакции журнала «Всходы». Под редакцией Н. Д. Носкова. 1908-1914.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх