Помост

Вопросы веры

Достоевский подросток о чем

Федор ДостоевскийПодросток

© Клех И.Ю., вступительная статья, 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Скриптотерапия Достоевского

Достоевский сочинял романы идеологические и полифоничные, в чем и состояла их новизна, по авторитетному утверждению философа Бахтина. Главным образом писателя интересовали герои с насущной и предельно заостренной «идеей», не дающей им самим и автору покоя. В нематериальном мире идей никогда не затихает сражение, и поверженные или вытесненные идеи оживают и возвращаются вновь и вновь. Интеллектуально спор идей неразрешим, и оттого они нуждаются в проверке их продуктивности или деструктивности. Этим и занялся писатель, позволив своим героям выговориться до края и упора. Если воспользоваться одним из образов Достоевского, в паутине его романов навечно завязли и без умолку жужжат разнообразные одержимые – социопаты и истероидные психопаты, стяжатели и разнузданные сладострастники, аферисты всех мастей, игроманы и маргиналы с психологией подполья, страдающие мнительностью, навязчивыми идеями и бредом преследования. А противостоят им единичные герои и героини, также не чуждые истерике, но добрые по природе, совестливые и несколько анемичные, которые пытаются сопротивляться злу, прущему изо всех щелей. Но всего сложнее и реалистичнее, когда конфликт между ровно противоположными «идеями» и устремлениями становится внутренним и разыгрывается в душе одного и того же человека, надрывая ее.

Разобраться в сути такого рода конфликта, надрыва и истерик по-раскольниковски топорно попробовал Фрейд в психоаналитическом предисловии к немецкому переводу «Братьев Карамазовых» с провокационным названием «Достоевский и отцеубийство». Радикальный религиозный философ Шестов подошел к проблеме с другого конца, поставив знак равенства между «историей перерождения убеждений» Достоевского и «переоценкой всех ценностей» Ницше и объявив обоих врагами рассудочной морали Нового времени, гениями «подполья» и воскресителями «философии трагедии». Действительно, распрощавшись с прежними кумирами, Шопенгауэром и Вагнером, Ницше признал родственную душу в одном только Достоевском, и то отчасти: «Это единственный психолог, у которого я мог кое-чему научиться, и знакомство с ним я причисляю к прекраснейшим удачам моей жизни». Надо сказать, что на Западе вообще предпочитали психологизировать творчество и образ Достоевского, почитая его как величайшего писателя-психолога и критически оценивая как религиозного мыслителя, моралиста и государственника славянофильского толка. Более всего ценился подобранный им ключ к так называемой русской душе, а также к психологии подпольного человека и извращенной логике криминального сознания.

Оттого не может не удивлять признание Эйнштейна, что один из величайших ученых обязан своими открытиями несравненно больше романам Достоевского, чем математике Гаусса. Признание парадоксальное (правда, в отличие от Ньютона, создатель теории относительности не очень силен был в математике) – и это интереснейший момент, перекидывающий мостик поверх всех барьеров между художественным и научным мышлением. Естественно предположить, что в основе всякого творчества лежит страсть, а именно: желание и необходимость породить, воплотить и обосновать некий ключевой образ – будь то пещера Платона, механика Ньютона, таблица Менделеева, нелинейное пространство-время Эйнштейна или обнаруженные Достоевским тайные ходы в наше подсознание, позже исследованное и описанное Фрейдом. Вероятно, интеллектуальному бесстрашию в опрокидывании привычных представлений и научил физика с психоаналитиком писатель-романист.

Из всех романов Достоевского «Подросток» самый не полифонический и монологичный, поскольку сочинен в жанре исповеди. Жанр этот вошел в моду после Руссо, повлиявшего не лучшим образом, в частности, на творчество позднего Гоголя, Достоевского и Толстого. Зачем так строго? Да оттого, что Жан-Жак-моралист лицемерит как дышит, живописуя мелкие пакости и скрывая за их завесой самое постыдное в своих отношениях с людьми, небезуспешно пытаясь сам себя и других обмануть. На крючок его демонстративной искренности попались многие, и разве что Достоевский в «Подростке» ухитрился увернуться, принеся в жертву Руссо героя своего романа.

Этот изобилующий интригами, психологическими ребусами и парадоксами роман словно предназначен для тренинга дипломатов, шпионов и родителей, перестающих понимать своих детей. Подросток Достоевского – недоросль, бастард, обиженный «случайный сын случайного семейства», а время действия – пореформенная Россия, состояние которой точнее всех определил Толстой как время, когда все у нас «переворотилось и только укладывается». Времена радикальной ломки прежней социальной структуры всегда и везде переживаются не легче иной войны. Не только древним китайцам это было давно известно, однако всякий раз воспринимается нами как сюрприз. Не случайно в «Подростке» чаще всех других встречается слово «вдруг», словно позаимствованное из древнерусских летописей, повествующих о нескончаемых пожарах и нашествиях. Этот роман Достоевского воспринимался современниками как бы в одном пакете с романами его главных соперников – «Отцами и детьми» Тургенева и «Анной Карениной» Толстого. Сам писатель это прекрасно сознавал, но как же непохож его катастрофический диагноз состояния русского общества на представленный ими, а его взвинченный и нервический тон – на эпический и уравновешенный тон их романов! Возможно, они были более мужественными и стойкими, а он – более дальнозорким и не верящим, что все перемелется. Вообще, Достоевский – писатель преимущественно ХХ века, когда слава его сделалась всемирной, а предугаданный им негатив осуществился сверх всякой меры. Лучше бы ему и остаться грандиозной фигурой прошлого века, да только читатели для этого не очень изменились – не желают взрослеть «подростки», если не наоборот. А ведь для этого писался его роман.

Сам Достоевский определял его не как не традиционный роман воспитания, а как «роман перевоспитания». Задним числом главный герой романа дает понять, что переболел и не желает более ни денег, как у Ротшильда, ни могущества, какое они сообщают, ни даже отмщения всему миру за свою недолюбленность. Он намекает, что неузнаваемо преобразился благодаря обновленной «идее», которая «та самая, что и прежде, но уже совершенно в ином виде, так что ее уже и узнать нельзя». Можно только гадать, какая теперь, но Бог в помощь.

Похоже, подсказать это способен содержащийся в речах биологического отца подростка черновой набросок будущей Пушкинской речи самого Достоевского, так сказать, в версии Версилова. Рецепт духоподъемный, с претензией на мессианство, но очень уж спорный поныне. В большей степени «умоперемене», то есть покаянию Подростка, могла способствовать кончина его официального отца, смиренного странника-богомольца, но и об этом можно лишь догадываться. Развязки в романах Достоевского слишком часто выглядят оборванными и оттого стушевываются (писатель гордился, кстати, что это словцо из лексикона чертежников вошло в русский язык и прижилось благодаря ему). Да и мало шансов было усмирить клокочущие во всех его романах противоречия.

Самому автору это как-то – и отменно! – удавалось благодаря скриптотерапии, исцелению с помощью письма, своего рода сбивчивой литературной исповеди. Метод не новый и многократно опробованный, в том числе и его героем Подростком. Но необходима консультация со специалистом.

Игорь Клех

Часть первая

Глава первая

I

Не утерпев, я сел записывать эту историю моих первых шагов на жизненном поприще, тогда как мог бы обойтись и без того. Одно знаю наверно: никогда уже более не сяду писать мою автобиографию, даже если проживу до ста лет. Надо быть слишком подло влюбленным в себя, чтобы писать без стыда о самом себе. Тем только себя извиняю, что не для того пишу, для чего все пишут, то есть не для похвал читателя. Если я вдруг вздумал записать слово в слово все, что случилось со мной с прошлого года, то вздумал это вследствие внутренней потребности: до того я поражен всем совершившимся. Я записываю лишь события, уклоняясь всеми силами от всего постороннего, а главное – от литературных красот; литератор пишет тридцать лет и в конце совсем не знает, для чего он писал столько лет. Я – не литератор, литератором быть не хочу и тащить внутренность души моей и красивое описание чувств на их литературный рынок почел бы неприличием и подлостью. С досадой, однако, предчувствую, что, кажется, нельзя обойтись совершенно без описания чувств и без размышлений (может быть, даже пошлых): до того развратительно действует на человека всякое литературное занятие, хотя бы и предпринимаемое единственно для себя. Размышления же могут быть даже очень пошлы, потому что то, что сам ценишь, очень возможно, не имеет никакой цены на посторонний взгляд. Но все это в сторону. Однако вот и предисловие; более, в этом роде, ничего не будет. К делу; хотя ничего нет мудренее, как приступить к какому-нибудь делу, – может быть, даже и ко всякому делу.

II

Я начинаю, то есть я хотел бы начать, мои записки с девятнадцатого сентября прошлого года, то есть ровно с того дня, когда я в первый раз встретил…

Но объяснить, кого я встретил, так, заранее, когда никто ничего не знает, будет пошло; даже, я думаю, и тон этот пошл: дав себе слово уклоняться от литературных красот, я с первой строки впадаю в эти красоты. Кроме того, чтобы писать толково, кажется, мало одного желания. Замечу тоже, что, кажется, ни на одном европейском языке не пишется так трудно, как на русском. Я перечел теперь то, что сейчас написал, и вижу, что я гораздо умнее написанного. Как это так выходит, что у человека умного высказанное им гораздо глупее того, что в нем остается? Я это не раз замечал за собой и в моих словесных отношениях с людьми за весь этот последний роковой год и много мучился этим.

Я хоть и начну с девятнадцатого сентября, а все-таки вставлю слова два о том, кто я, где был до того, а стало быть, и что могло быть у меня в голове хоть отчасти в то утро девятнадцатого сентября, чтоб было понятнее читателю, а может быть, и мне самому.

III

Я – кончивший курс гимназист, а теперь мне уже двадцать первый год. Фамилия моя Долгорукий, а юридический отец мой – Макар Иванов Долгорукий, бывший дворовый господ Версиловых. Таким образом, я – законнорожденный, хотя я, в высшей степени, незаконный сын, и происхождение мое не подвержено ни малейшему сомнению. Дело произошло таким образом: двадцать два года назад помещик Версилов (это-то и есть мой отец), двадцати пяти лет, посетил свое имение в Тульской губернии. Я предполагаю, что в это время он был еще чем-то весьма безличным. Любопытно, что этот человек, столь поразивший меня с самого детства, имевший такое капитальное влияние на склад всей души моей и даже, может быть, еще надолго заразивший собою все мое будущее, этот человек даже и теперь в чрезвычайно многом остается для меня совершенною загадкой. Но, собственно, об этом после. Этого так не расскажешь. Этим человеком и без того будет наполнена вся тетрадь моя.

Он как раз к тому времени овдовел, то есть к двадцати пяти годам своей жизни. Женат же был на одной из высшего света, но не так богатой, Фанариотовой, и имел от нее сына и дочь. Сведения об этой, столь рано его оставившей, супруге довольно у меня неполны и теряются в моих материалах; да и много из частных обстоятельств жизни Версилова от меня ускользнуло, до того он был всегда со мною горд, высокомерен, замкнут и небрежен, несмотря, минутами, на поражающее как бы смирение его передо мною. Упоминаю, однако же, для обозначения впредь, что он прожил в свою жизнь три состояния, и весьма даже крупные, всего тысяч на четыреста с лишком и, пожалуй, более. Теперь у него, разумеется, ни копейки…

Приехал он тогда в деревню «бог знает зачем», по крайней мере сам мне так впоследствии выразился. Маленькие дети его были не при нем, по обыкновению, а у родственников; так он всю жизнь поступал с своими детьми, с законными и незаконными. Дворовых в этом имении было значительно много; между ними был и садовник Макар Иванов Долгорукий. Вставлю здесь, чтобы раз навсегда отвязаться: редко кто мог столько вызлиться на свою фамилию, как я, в продолжение всей моей жизни. Это было, конечно, глупо, но это было. Каждый-то раз, как я вступал куда-либо в школу или встречался с лицами, которым, по возрасту моему, был обязан отчетом, одним словом, каждый-то учителишка, гувернер, инспектор, поп – все, кто угодно, спрося мою фамилию и услыхав, что я Долгорукий, непременно находили для чего-то нужным прибавить:

– Князь Долгорукий?

И каждый-то раз я обязан был всем этим праздным людям объяснять:

– Нет, просто Долгорукий.

Это просто стало сводить меня наконец с ума. Замечу при сем, в виде феномена, что я не помню ни одного исключения: все спрашивали. Иным, по-видимому, это совершенно было не нужно; да и не знаю, к какому бы черту это могло быть хоть кому-нибудь нужно? Но все спрашивали, все до единого. Услыхав, что я просто Долгорукий, спрашивавший обыкновенно обмеривал меня тупым и глупо-равнодушным взглядом, свидетельствовавшим, что он сам не знает, зачем спросил, и отходил прочь. Товарищи-школьники спрашивали всех оскорбительнее. Школьник как спрашивает новичка? Затерявшийся и конфузящийся новичок, в первый день поступления в школу (в какую бы то ни было), есть общая жертва: ему приказывают, его дразнят, с ним обращаются как с лакеем. Здоровый и жирный мальчишка вдруг останавливается перед своей жертвой, в упор и долгим, строгим и надменным взглядом наблюдает ее несколько мгновений. Новичок стоит перед ним молча, косится, если не трус, и ждет, что-то будет.

– Как твоя фамилия?

– Долгорукий.

– Князь Долгорукий?

– Нет, просто Долгорукий.

– А, просто! Дурак.

И он прав: ничего нет глупее, как называться Долгоруким, не будучи князем. Эту глупость я таскаю на себе без вины. Впоследствии, когда я стал уже очень сердиться, то на вопрос: ты князь? всегда отвечал:

– Нет, я – сын дворового человека, бывшего крепостного.

Потом, когда уж я в последней степени озлился, то на вопрос: вы князь? твердо раз ответил:

– Нет, просто Долгорукий, незаконный сын моего бывшего барина, господина Версилова.

Я выдумал это уже в шестом классе гимназии, и хоть вскорости несомненно убедился, что глуп, но все-таки не сейчас перестал глупить. Помню, что один из учителей – впрочем, он один и был – нашел, что я «полон мстительной и гражданской идеи». Вообще же приняли эту выходку с какою-то обидною для меня задумчивостью. Наконец, один из товарищей, очень едкий малый и с которым я всего только в год раз разговаривал, с серьезным видом, но несколько смотря в сторону, сказал мне:

– Такие чувства вам, конечно, делают честь, и, без сомнения, вам есть чем гордиться; но я бы на вашем месте все-таки не очень праздновал, что незаконнорожденный… а вы точно именинник!

С тех пор я перестал хвалиться, что незаконнорожденный.

Повторю, очень трудно писать по-русски: я вот исписал целых три страницы о том, как я злился всю жизнь за фамилью, а между тем читатель наверно уж вывел, что злюсь-то я именно за то, что я не князь, а просто Долгорукий. Объясняться еще раз и оправдываться было бы для меня унизительно.

IV

Итак, в числе этой дворни, которой было множество и кроме Макара Иванова, была одна девица, и была уже лет восемнадцати, когда пятидесятилетний Макар Долгорукий вдруг обнаружил намерение на ней жениться. Браки дворовых, как известно, происходили во времена крепостного права с дозволения господ, а иногда и прямо по распоряжению их. При имении находилась тогда тетушка; то есть она мне не тетушка, а сама помещица; но, не знаю почему, все всю жизнь ее звали тетушкой, не только моей, но и вообще, равно как и в семействе Версилова, которому она чуть ли и в самом деле не сродни. Это – Татьяна Павловна Пруткова. Тогда у ней еще было в той же губернии и в том же уезде тридцать пять своих душ. Она не то что управляла, но по соседству надзирала над имением Версилова (в пятьсот душ), и этот надзор, как я слышал, стоил надзора какого-нибудь управляющего из ученых. Впрочем, до знаний ее мне решительно нет дела; я только хочу прибавить, откинув всякую мысль лести и заискивания, что эта Татьяна Павловна – существо благородное и даже оригинальное.

Вот она-то не только не отклонила супружеские наклонности мрачного Макара Долгорукого (говорили, что он был тогда мрачен), но, напротив, для чего-то в высшей степени их поощрила. Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный же отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого и ему чем-то обязанный, тоже дворовый, шесть лет перед тем, помирая, на одре смерти, говорят даже, за четверть часа до последнего издыхания, так что за нужду можно бы было принять и за бред, если бы он и без того не был неправоспособен, как крепостной, подозвав Макара Долгорукого, при всей дворне и при присутствовавшем священнике, завещал ему вслух и настоятельно, указывая на дочь: «Взрасти и возьми за себя». Это все слышали. Что же до Макара Иванова, то не знаю, в каком смысле он потом женился, то есть с большим ли удовольствием или только исполняя обязанность. Вероятнее, что имел вид полного равнодушия. Это был человек, который и тогда уже умел «показать себя». Он не то чтобы был начетчик или грамотей (хотя знал церковную службу всю и особенно житие некоторых святых, но более понаслышке), не то чтобы был вроде, так сказать, дворового резонера, он просто был характера упрямого, подчас даже рискованного; говорил с амбицией, судил бесповоротно и, в заключение, «жил почтительно», – по собственному удивительному его выражению, – вот он каков был тогда. Конечно, уважение он приобрел всеобщее, но, говорят, был всем несносен. Другое дело, когда вышел из дворни: тут уж его не иначе поминали как какого-нибудь святого и много претерпевшего. Об этом я знаю наверно.

Что же до характера моей матери, то до восемнадцати лет Татьяна Павловна продержала ее при себе, несмотря на настояния приказчика отдать в Москву в ученье, и дала ей некоторое воспитание, то есть научила шить, кроить, ходить с девичьими манерами и даже слегка читать. Писать моя мать никогда не умела сносно. В глазах ее этот брак с Макаром Ивановым был давно уже делом решенным, и все, что тогда с нею произошло, она нашла превосходным и самым лучшим; под венец пошла с самым спокойным видом, какой только можно иметь в таких случаях, так что сама уж Татьяна Павловна назвала ее тогда рыбой. Все это о тогдашнем характере матери я слышал от самой же Татьяны Павловны. Версилов приехал в деревню ровно полгода спустя после этой свадьбы.

V

Я хочу только сказать, что никогда не мог узнать и удовлетворительно догадаться, с чего именно началось у него с моей матерью. Я вполне готов верить, как уверял он меня прошлого года сам, с краской в лице, несмотря на то, что рассказывал про все это с самым непринужденным и «остроумным» видом, что романа никакого не было вовсе и что все вышло так. Верю, что так, и русское словцо это: так – прелестно; но все-таки мне всегда хотелось узнать, с чего именно у них могло произойти. Сам я ненавидел и ненавижу все эти мерзости всю мою жизнь. Конечно, тут вовсе не одно только бесстыжее любопытство с моей стороны. Замечу, что мою мать я, вплоть до прошлого года, почти не знал вовсе; с детства меня отдали в люди, для комфорта Версилова, об чем, впрочем, после; а потому я никак не могу представить себе, какое у нее могло быть в то время лицо. Если она вовсе не была так хороша собой, то чем мог в ней прельститься такой человек, как тогдашний Версилов? Вопрос этот важен для меня тем, что в нем чрезвычайно любопытною стороною рисуется этот человек. Вот для чего я спрашиваю, а не из разврата. Он сам, этот мрачный и закрытый человек, с тем милым простодушием, которое он черт знает откуда брал (точно из кармана), когда видел, что это необходимо, – он сам говорил мне, что тогда он был весьма «глупым молодым щенком» и не то что сентиментальным, а так, только что прочел «Антона Горемыку» и «Полиньку Сакс» – две литературные вещи, имевшие необъятное цивилизующее влияние на тогдашнее подрастающее поколение наше. Он прибавлял, что из-за «Антона Горемыки», может, и в деревню тогда приехал, – и прибавлял чрезвычайно серьезно. В какой же форме мог начать этот «глупый щенок» с моей матерью? Я сейчас вообразил, что если б у меня был хоть один читатель, то наверно бы расхохотался надо мной, как над смешнейшим подростком, который, сохранив свою глупую невинность, суется рассуждать и решать, в чем не смыслит. Да, действительно, я еще не смыслю, хотя сознаюсь в этом вовсе не из гордости, потому что знаю, до какой степени глупа в двадцатилетнем верзиле такая неопытность; только я скажу этому господину, что он сам не смыслит, и докажу ему это. Правда, в женщинах я ничего не знаю, да и знать не хочу, потому что всю жизнь буду плевать и дал слово. Но я знаю, однако же, наверно, что иная женщина обольщает красотой своей, или там чем знает, в тот же миг; другую же надо полгода разжевывать, прежде чем понять, что в ней есть; и чтобы рассмотреть такую и влюбиться, то мало смотреть и мало быть просто готовым на что угодно, а надо быть, сверх того, чем-то еще одаренным. В этом я убежден, несмотря на то что ничего не знаю, и если бы было противное, то надо бы было разом низвести всех женщин на степень простых домашних животных и в таком только виде держать их при себе; может быть, этого очень многим хотелось бы.

Я знаю из нескольких рук положительно, что мать моя красавицей не была, хотя тогдашнего портрета ее, который где-то есть, я не видал. С первого взгляда в нее влюбиться, стало быть, нельзя было. Для простого «развлечения» Версилов мог выбрать другую, и такая там была, да еще незамужняя, Анфиса Константиновна Сапожкова, сенная девушка. А человеку, который приехал с «Антоном Горемыкой», разрушать, на основании помещичьего права, святость брака, хотя и своего дворового, было бы очень зазорно перед самим собою, потому что, повторяю, про этого «Антона Горемыку» он еще не далее как несколько месяцев тому назад, то есть двадцать лет спустя, говорил чрезвычайно серьезно. Так ведь у Антона только лошадь увели, а тут жену! Произошло, значит, что-то особенное, отчего и проиграла m-lle Сапожкова (по-моему, выиграла). Я приставал к нему раз-другой прошлого года, когда можно было с ним разговаривать (потому что не всегда можно было с ним разговаривать), со всеми этими вопросами и заметил, что он, несмотря на всю свою светскость и двадцатилетнее расстояние, как-то чрезвычайно кривился. Но я настоял. По крайней мере с тем видом светской брезгливости, которую он неоднократно себе позволял со мною, он, я помню, однажды промямлил как-то странно: что мать моя была одна такая особа из незащищенных, которую не то что полюбишь, – напротив, вовсе нет, – а как-то вдруг почему-то пожалеешь, за кротость, что ли, впрочем, за что? – это всегда никому не известно, но пожалеешь надолго; пожалеешь и привяжешься… «Одним словом, мой милый, иногда бывает так, что и не отвяжешься». Вот что он сказал мне; и если это действительно было так, то я принужден почесть его вовсе не таким тогдашним глупым щенком, каким он сам себя для того времени аттестует. Это-то мне и надо было.

Впрочем, он тогда же стал уверять, что мать моя полюбила его по «приниженности»: еще бы выдумал, что по крепостному праву! Соврал для шику, соврал против совести, против чести и благородства!

Все это, конечно, я наговорил в какую-то как бы похвалу моей матери, а между тем уже заявил, что о ней, тогдашней, не знал вовсе. Мало того, я именно знаю всю непроходимость той среды и тех жалких понятий, в которых она зачерствела с детства и в которых осталась потом на всю жизнь. Тем не менее беда совершилась. Кстати, надо поправиться: улетев в облака, я забыл об факте, который, напротив, надо бы выставить прежде всего, а именно: началось у них прямо с беды. (Я надеюсь, что читатель не до такой степени будет ломаться, чтоб не понять сразу, об чем я хочу сказать.) Одним словом, началось у них именно по-помещичьи, несмотря на то что была обойдена m-lle Сапожкова. Но тут уже я вступлюсь и заранее объявляю, что вовсе себе не противоречу. Ибо об чем, о господи, об чем мог говорить в то время такой человек, как Версилов, с такою особою, как моя мать, даже и в случае самой неотразимой любви? Я слышал от развратных людей, что весьма часто мужчина, с женщиной сходясь, начинает совершенно молча, что, конечно, верх чудовищности и тошноты; тем не менее Версилов, если б и хотел, то не мог бы, кажется, иначе начать с моею матерью. Неужели же начать было объяснять ей «Полиньку Сакс»? Да и сверх того, им было вовсе не до русской литературы; напротив, по его же словам (он как-то раз расходился), они прятались по углам, поджидали друг друга на лестницах, отскакивали как мячики, с красными лицами, если кто проходил, и «тиран помещик» трепетал последней поломойки, несмотря на все свое крепостное право. Но хоть и по-помещичьи началось, а вышло так, да не так, и, в сущности, все-таки ничего объяснить нельзя. Даже мраку больше. Уж одни размеры, в которые развилась их любовь, составляют загадку, потому что первое условие таких, как Версилов, – это тотчас же бросить, если достигнута цель. Не то, однако же, вышло. Согрешить с миловидной дворовой вертушкой (а моя мать не была вертушкой) развратному «молодому щенку» (а они были все развратны, все до единого – и прогрессисты и ретрограды) – не только возможно, но и неминуемо, особенно взяв романическое его положение молодого вдовца и его бездельничанье. Но полюбить на всю жизнь – это слишком. Не ручаюсь, что он любил ее, но что он таскал ее за собою всю жизнь – это верно.

Вопросов я наставил много, но есть один самый важный, который, замечу, я не осмелился прямо задать моей матери, несмотря на то что так близко сошелся с нею прошлого года и, сверх того, как грубый и неблагодарный щенок, считающий, что перед ним виноваты, не церемонился с нею вовсе. Вопрос следующий: как она-то могла, она сама, уже бывшая полгода в браке, да еще придавленная всеми понятиями о законности брака, придавленная, как бессильная муха, она, уважавшая своего Макара Ивановича не меньше чем какого-то бога, как она-то могла, в какие-нибудь две недели, дойти до такого греха? Ведь не развратная же женщина была моя мать? Напротив, скажу теперь вперед, что быть более чистой душой, и так потом во всю жизнь, даже трудно себе и представить. Объяснить разве можно тем, что сделала она не помня себя, то есть не в том смысле, как уверяют теперь адвокаты про своих убийц и воров, а под тем сильным впечатлением, которое, при известном простодушии жертвы, овладевает фатально и трагически. Почем знать, может быть, она полюбила до смерти… фасон его платья, парижский пробор волос, его французский выговор, именно французский, в котором она не понимала ни звука, тот романс, который он спел за фортепьяно, полюбила нечто никогда не виданное и не слыханное (а он был очень красив собою), и уж заодно полюбила, прямо до изнеможения, всего его, с фасонами и романсами. Я слышал, что с дворовыми девушками это иногда случалось во времена крепостного права, да еще с самыми честными. Я это понимаю, и подлец тот, который объяснит это лишь одним только крепостным правом и «приниженностью»! Итак, мог же, стало быть, этот молодой человек иметь в себе столько самой прямой и обольстительной силы, чтобы привлечь такое чистое до тех пор существо и, главное, такое совершенно разнородное с собою существо, совершенно из другого мира и из другой земли, и на такую явную гибель? Что на гибель – это-то и мать моя, надеюсь, понимала всю жизнь; только разве когда шла, то не думала о гибели вовсе; но так всегда у этих «беззащитных»: и знают, что гибель, а лезут.

Согрешив, они тотчас покаялись. Он с остроумием рассказывал мне, что рыдал на плече Макара Ивановича, которого нарочно призвал для сего случая в кабинет, а она – она в то время лежала где-то в забытьи, в своей дворовой клетушке…

Краткое содержание Достоевский Подросток

Аркадий, молодой человек, можно сказать, еще подросток, закончив обучение в Московской гимназии, отправился в Петербург, к своему отцу, чтобы там найти свое призвание и поступить на службу. В Петербурге, так же проживала и его матушка Софья Андреевна.

Аркадию не только не терпелось начать жить самостоятельной жизнью, но еще и хотелось узнать правдивы ли слухи о том, что его отец Версилов – не честный и подлый человек. Слухи эти ходили среди народа уже давно.

По приезду в Петербург, Аркадий поступил на службу к Николаю Ивановичу Сокольскому, который когда то был другом его отца. Но спустя некоторое время, ему пришлось от туда уйти, ведь дочь Сокольского обвинила Аркадия в шпионаже. К Аркадию попали два неизвестных письма, вскрыв которые он обнаружил записи о том, что суд, который выиграл его отец, может быть пересмотрен не в его пользу, предметом судебных разбирательств было наследство Сокольникова. А во втором письме значилось, что дочь Сокольникова считает своего отца слабоумным, и говорит о том, что ему необходима опека.

Аркадий не был глупым или наивным, поэтому он спрятал второе письмо у себя, надеясь, что оно ему еще пригодится. Аркадию становится известно, что Лидия Ахмакова, родила внебрачного ребенка от Версилова, и Аркадий разочаровывается в своем отце, понимая, что слухи о нем, которые ходят в народе, правдивы. Но отцу удается переубедить Аркадия, и доказать ему, что он не виновен.

Аркадий начал играть в рулетку, проигрывая там большие суммы, и много выпивать. В один момент ему становится известно о том, что его сводная сестра Елизавета собирается выйти замуж на Сокольского, чтобы завладеть его наследством. Но не только ее посещают такие крамольные мысли. Друг Аркадия – Ламберт, так же хочет поживиться на деньгах Сокольского, и Аркадий по глупости рассказывает ему о письме. Версилов, решает вновь признаться Ахмаковой в своих чувствах, но она его отвергает. И Аркадий решает вместе с Ламбертом отомстить за унижения своего отца.

Но Ламберт, напоив Аркадия, выкрал у него письмо и самостоятельно отправился к Ахмаковой. Очнувшись, Аркадий отправился за ним, и увидел, что Ламберт угрожает Ахмаковой письмом и пистолетом. Но затаившийся за дверью Версилов, выхватил у него пистолет и хотел выстрелить себе в сердце, Аркадий спас своего отца, и тот лишь ранил себя в плечо.

Главная мысль

Данный рассказ учит нас тому, что, не смотря на молодость и глупость, стоит совершать лишь обдуманные поступки, и извлекать уроки из тех ошибок, которые уже произошли в нашей жизни.

Можете использовать этот текст для читательского дневника

Достоевский. Все произведения

  • Бедные люди
  • Белые ночи
  • Бесы
  • Братья Карамазовы
  • Вечный муж
  • Двойник
  • Дядюшкин сон
  • Ершалаимские главы в романе Мастер и Маргарита
  • Записки из Мёртвого дома
  • Записки из подполья
  • Игрок
  • Идиот
  • Крокодил
  • Кроткая
  • Легенда о Великом Инквизиторе
  • Мальчик у Христа на ёлке
  • Мальчики
  • Неточка Незванова
  • Подросток
  • Преступление и наказание
  • Село Степанчиково и его обитатели
  • Скверный анекдот
  • Сон Раскольникова о лошади
  • Сон смешного человека
  • Униженные и оскорблённые
  • Хозяйка
  • Эпилог романа Преступление и наказание

Подросток. Картинка к рассказу

  • Тендряков

    Тендряков появился на свет в маленькой деревушке Вологодской области, Отец сельский служащий. В 1941ушёл на войну, получил сильное ранение под Харьковом. Оправившись от ранения, работал учителем.

  • Краткое содержание Деревенский пожар Салтыков-Щедрин

    Летом в одной деревне случился пожар. В это время все взрослые ушли работать на близлежащие поля. Дома оставались только старики и маленькие дети. Все постройки сгорели. Одно хорошо

  • Краткое содержание Паустовский Исаак Левитан

    Мокрым мартовским днем художник Саврасов сидел за столом, пил водку из мутной рюмки и жаловался своему ученику Левитану, что многие стыдятся своей Родины, предпочитая пышность Петергофа и Ораниенбаума обычным деревенским избам, перелескам да низкому небу.

  • Краткое содержание Маяковский Во весь голос

    Книга «Во весь голос» является последним творением писателя Владимира Маяковского. Книга вышла в свет к концу 1929 года. В те годы автор задумывал выпустить целую поэму.

  • Краткое содержание Зощенко Трусишка Вася

    В рассказе М. Зощенко Трусишка Вася повествуется о шестилетнем Васе, живущем в деревне, и его отце, который работает кузнецом. Каждый день отец Васи ездил на работу на чёрной лошади с впряженной телегой

Литература для всех. «Подросток». Достоевский.

Поделиться:

Итак, продолжим…… Всё человечество можно разделить на два типа: те, которые «Подростка» не читали и те, которым это и не надо. Попробуем доказать, почему правы последние. Перескажем своими словами. Вдруг Голливуд всё-таки возьмётся?

В 1874 году Некрасову нечего ставить в журнал. Он просит своего собутыльника по карточному столу написать «что- то великое». Достоевский, по меткому замечанию Набокова «к тому времени уже возомнил о себе, не пойми что» и согласился. Достоевский — в прошлом прапорщик — привык каждый год сдавать нормативы и подтверждать звание. Так и тут.

Но случилось то, что случилось. Что так часто случается с хорошими писателями. Фёдор Михайлыч пишет плохой роман. И как обычно пытается выдать его за хороший. Впрочем, поэтому Достоевский и стал Достоевским. Как любой гений, умел навязать своё. Людям, которые до сих пор пытаются стрясти с меня бесплатный совет, я бесплатно советую: пишите всегда много, по – большому, и по нужде. Тогда кто- нибудь обязательно вляпается и ваши следы пойдут по миру. Просто закон физики и молекул.

О том, что «Подросток» — неудачный роман знаю не только я… Салтыков – Щедрин знает, Толстой знает, Чехов, Леонид Андреев догадывался… Салтыков- Щедрин прочитав первые главы «подростка», посоветовал Некрасову затопить ими дом. Это во-первых. Во-вторых, перестать спаивать Достоевского. Но поскольку Некрасову всё ещё нечего было ставить в журнал, он отшутился:

— Фёдор Михайлович, даже если книжка плохая, как мы думаем, вы не расстраивайтесь. Вот, у Тургенева всегда хорошо, но всегда одинаково. А у вас всегда плохо, но всегда по-разному плохо!

Ободрённый Достоевский скороговоркой дошептал роман. Он не успевал. Стенографистку посадили на кофе и перевели в круглосуточный режим. Чтобы даже ночной бред автора в целях экономии сил попал в роман и лёг в основу второстепенных историй, чужих сновидений, и галлюцинаций главного героя, случайно уснувшего на морозе. Скажем наперёд,получив гонорар за «подростка», Забежим вперёд: Достоевский предусмотрительно его спустил, чтобы уже через месяц сесть за «Карамазовых». В этом мы — гении все похожи.

Пересказывать «Подростка» сложнее, чем «преступление и наказание». 3 самоубийства, 4 помешательства, перестрелки и фальшивомонетчики… Одно дело быть Достоевским и сочинять роман без всякой логики, с десятком лишних героев. Ты можешь путать их имена, отчества, половую принадлежность… FM в данном случае отвечает своим инициалам и выступает как взбесившееся радио. То на тебя орут, то тебе что- то шепчут, то молятся и хотят убить. Это — гениальное творческое решение, потому что идеально передаёт внутренний ад начинающего человека. Подросток просто не способен мыслить логически. Он мыслит как Достоевский. Сегодня у него одно, завтра другое.Сегодня у него одно, завтра другое, либерализм, монархия, государство- церковь, ну и пошли — поехали. .

То есть автор старательно имитирует то, про что пишет. Достоевский разумно прикинул, что не может ждать ещё сто лет, пока западная литература изобретёт нужный формат. Например, надо тебе написать, что ты лениво поднялся с кровати и пополз к холодильнику? Но как это написать? Просто так взять и написать? Неинтересно… Тогда ты, как передовой автор, старательно растягиваешь на 20 страниц оригинальным курсивом.*

«Я ползу» — перелистываем страницу.

«да, я всё ещё ползу» — ещё одну.

«Ползууу…» — и ещё, и ещё.

Это и называется новая литература.

Итак, Подросток — 19 летний Аркадий Долгорукий. В роли дитя с ним конкурирует его инфантильный отец — 45 летний князь Версилов. 22 года назад он загулял с Софьей Андреевной. Точно как Лев Толстой. Тут нота бене: кое-что из личной жизни автора. Достоевский любил дёргать Толстого за бороду или звонить ему в дверь и убегать. Князя Мышкина зовут Львом Николаичем, и он как мы знаем «идиот». Это сочетание так же красиво, как и не случайно … Это, как пишет, Дмитрий Быков, о многом говорит. Во всяком случае, Дмитрию Быкову.

Итак, князь Версилов загулял с крестьянкой Софьей Андреевной. Она была свежа, молода. Но у неё был недостаток — старый муж по имени Макар Долгорукий. Бывший крепостной плотник — философ. По семейным обстоятельствам юная Софья нуждалась в любовнике. Князь чисто визуально подходил. Началось у них молча, «прямо с беды». Версилов, на правах князя, нагло проследовал в Софью, как к себе домой, даже без тапочек… Назовём, дети, небезопасный секс так. «Согрешив, молодые тут же покаялись». Оценив преимущества подобной системы, Версилов начал злоупотреблять православной лазейкой. Молодые грешили – каялись, грешили- каялись, и так года два, пока случайно не родился Аркадий, а вслед за ним Лиза. Помимо них у князя уже было двое детей от первой жены. Она была умной прозорливой женщиной и умерла за год до позорной истории. Версилов, понимая, что незаконных детей обратно не запихнёшь, падает в ноги Макару, плачет, молится. Раскаявшись, предлагает Макару продать жену по цене британского котёнка — 3 тысячи рублей. Тогда спелая крестьянка с комплектом своего белья стоила 30 мешков пшеницы, что также равно 5 граммам кокаина. То есть, нормальная цена. Очевидно, Версилов увидел в Софье не только голую женщину, но и подругу жизни. Макар соглашается. В силу возраста, его больше интересует спасение души, а не женщины. К тому же, он давно мечтал посмотреть мир и попутешествовать. Макар уезжает. Якобы по монастырям.

Оставив Аркашу на передержке у родственников, Версилов и Софья что называется, пытаются устроить личную жизнь. Не мешая друг другу. В этом и состоит залог многих счастливых супружеств. Аркадий, вопреки желаниям родителей, продолжает расти. Друг с другом они пока не знакомы. Однако, вместо того, чтобы как все подростки читать «120 дней содома» де Сада и подглядывать за женщинами, Аркадий Долгорукий собирает слухи, сплетни, и грязные фото из жизни князя — отца.

На момент написания книги, Подросток уже всё насобирал и живёт в Москве, у друга семьи юриста Андронникова. Только что Аркадий мучительно закончил пансион Тушара. Тут нота бене: в описании школьных дней героя, Достоевский умело использовал свой опыт каторги, плюс переживания детства. А они, как мы понимаем, тоже были нелёгкими. Когда Достоевскому было легко…

Как каждый нормальный человек, Фёдор Михайлович старался запоминать о людях только плохое и любил мстить. Так вот, помимо Чернышевского с его «что делать», Достоевский не переставал ненавидеть своего директора школы Сушарда. Сушард бил маленького Достоевского, щёлкал ему по носу пальцем, спьяну любил драть за волосы и катать по полу. Этот эпизод также повлиял на последующее становление и позитивный настрой писателя. Аркадия так же бьют в пансионе Сушара, щёлкают по носу, и дерут за вихри. Психика ребёнка портится, у него начинается мания величия. Аркадий выдумывает свою идею и всю книгу с ней носится, доканывая читателя.

— У меня есть идея. Но я не скажу. Нет скажу, но потом. Нет, сейчас скажу. Но ещё чуть-чуть, мне надо кое-что проверить и тогда скажу. Ладно, я всё равно пишу плохо, я подросток, так что я потом скажу, а сейчас я о другом..В этом смысле, Достоевский пишет как я.

Сверх цель Аркадия — стать Ротшильдом. Но просто деньги и сожительство с моделями его не интересуют. Рабочая схема такая: скопить миллион, стать свободным, и уже не рискуя получить за это инвалидность, плюнуть в лицо всем. Особенно виновникам бытия – маме, папе, отчиму, и просто людям, которые случайно поучаствовали. Всем трудным детям это желание известно. Да в принципе, всем детям…Но желание всё крушить возникает не от того, что Аркадий — неблагодарный ублюдок. Нигде в романе этого нет. Аркадий — девственник. Это в романе есть. Но девственник не только в прямом смысле. Это ребёнок, который посмотрел на мир чистым взглядом и не увидел в нём абсолютно никакой надежды. Как и все герои Достоевского…

Но в отличие от других предложенных вариантов освобождения, типа убить старуху, отравиться спичками, повеситься на люстре, выпить чернил и «пострадать», у Аркадия созревает довольно годное, жизнеспособное решение. Заработать денег и уйти от всех со словами «вы мне не нравитесь».

К сожалению, у Аркадия не получается ни того ни другого. Вот об этом и вся книга.

Аркадий встречается с отцом, отец промотал состояние и живёт в деревянной пристройке в Питере. При этом продолжает исповедовать идеи «духовного дворянства». Короче, безработный. Софья Андреевна шьёт чепчики и тоже всех раздражает. Сестра Лиза сидит в бигудях и краснеет при виде любого предмета. Пока остальные разгадывают бесчисленные семейные тайны, она тихо взрослеет как женщина и в конце романа оказывается беременной от князя Серёжи. Князь Серёжа – «светильник благородства», попадается на изготовлении фальшивых векселей, но как честный человек, сам на себя доносит и подаёт в суд. На каторге он зверски ревнует Лизу к своему другу Васину, и сдаёт полиции Васина. Васин хранил у себя что- то типа политической порнографии. Голый торс царя, стихи, литературу. У него был целый кружок. И естественно, кто- то из этого кружка должен был застрелиться. Это Крафт – самый умный.

Немного ранее: Аркадий узнаёт, что его отец Версилов по молодости, проживая с Софьей Андреевной, пытался дополнительно поджениться на молодой идиотке Лидии Ахмаковой. Ахмакова была хоть и сумасшедшая, но всё-таки не настолько, чтобы случайно не забеременеть. Она и забеременела. Думали, от Версилова. Но оказалось, от князя Серёжи… В целях омоложения, Ахмакова травится фосфорными спичками. Умирает. Версилов получает пощёчину от князя Серёжи. Однако делает вид, что это не ему. Он сглатывает обиду и не зовёт Серёжу на дуэль. Версилова позорно изгоняют из света, не дают приглашения на антиправительственные квартирники. От Версилова отворачиваются даже собственные дети- негодяи от первого брака.

Аркадий на протяжении всей книги пытается отомстить за честь отца. Он вызывает князя Серёжу на дуэль. Князь Серёжа берёт пощёчину обратно, и говорит, что его не так поняли, извините.

Аркадий снова дружит с отцом, считает его идеалом. Но потом на сцену, со своим накладным фру-фру** выплывает мачеха Ахмаковой — писаная красавица Катерина Николаевна Ахмакова. Носила декольте, удачно осталась вдовой. А у неё отец. Старик, при смерти, но всё туда же — хочет жениться. Екатерина Николаевна испугалась за наследство и написала юристу Андронникову – позволяют ли наши законы упрятать родителя в психушку или дом престарелых. Иными словами, можно ли считать 70-летнего мужчину идиотом, если он хочет жениться на молодой?

Андронников куда-то спрятал письмо, а сам умер.

Всю книгу герои ищут это письмо, потому что все неудачно влюблены в Катерину Николаевну. Она им из под юбки дулю. Обнаружив в себе мексиканский темперамент, мужчины желают мстить.

Особенно на Катерине помешался Аркадий и его отец Версилов. Всё это время он любил только её и тайно от жены слал ей записочки. Решив, что кашу маслом не испортишь, Достоевский вытряхивает Макара Долгорукого. Он возвращается из странствия православным старцем и начинает всем докучать нелепыми историями. Вот как один купец извёл любимую женщину с 5 детьми » в солопчиках, с протянутыми ручками» — все дети умерли от голода, а она всё- таки пришла к нему и вышла за него замуж. Но не из мести… А чтобы родить ещё одного и этим всё искупить. Слава богу, на самом интересном месте Макар умирает. И торжественно оставляет семье заряженный энергией добра образ. Иконку.

На похоронах все тайно хихикают, ведь теперь, перед пенсией, Софья Андреевна наконец может стать законной невестой Версилова. Но не таков Версилов. Он со всей дури кидает иконку. Иконка красиво разбивается на ровные части. Этим Версилов даёт понять, что он сложная, двойственная натура и в данный момент ему хочется именно Катерины Николаевны, а не Софьи Андреевны. С гордостью он убегает из семьи. В сторону Катерины Николаевны. По дороге договаривается с мошенниками, которые хитрым путём завладели письмом Катерины Николаевны юристу и теперь хотят за него денег. На красивую женщину устраивают засаду. Мошенники угрожают Катерине Николаевне револьвером. Версилов понимая, что отношения с живой женщиной, всё-таки перспективней, чем с мёртвой, отнимает у мошенников револьвер, оглушает всех. Подхватывает Катерину Николаевну на руки и тупо носит туда- сюда. Но красиво кончить и тут не получилось. Он кладёт любимую на кровать, и тычет в неё пистолетом. В планах на будущее было убить её, себя, по возможности Аркадия. Ведь он тоже здесь! Он вбежал с другого конца города, почуяв неладное. Версилова толкают. Пытаясь покончить с собой, он стреляет себе в плечо.

В итоге, гулящего князя всё же вернули в ту семью, из которой он вышел. В эпилоге его обрекли на пожизненное супружество с Софьей.

Катерина Николаевна ни от кого не забеременела, и не стала есть фосфорные спички.

Как и многие красивые женщины, она со словами: «ну вас всех на хер» предпочла одиночество и тактичного в проявлении чувств кота***.

Подросток вырос и его даже уговорили поступить в университет.Извините, что длинно, но это не я писала.

* см. Марка Данилевского. Хотя, отличный писатель. Я так, для примера.* Fru-fru — удобная накладная попа а – la ким кардашьян.

*** про кота — моя находка.

NB. Временно прошу посторонних мне людей воздержаться от гадостей. Как на стене так и лично. Я заколебалась тратить деньги сначала на книжки, а потом на психотерапевта. Вещее перо может завять…увять..завянуть.

Мысль семейная — мысль народная

Всякий, кто искренно захотел истины, тот уже страшно силен…

Достоевский

Великие произведения искусства — а роман «Подросток» безусловно одна из вершин отечественной и мировой литературы — имеют то неоспоримое свойство, что они, как утверждал автор «Подростка», Федор Михайлович Достоевский, — всегда современны и насущны. Правда, в условиях обычной повседневной жизни мы порою даже и не замечаем постоянного мощного воздействия литературы и искусства на наши умы и сердца. Но в те или иные времена эта истина вдруг становится для нас очевидной, не требующей уже никаких доказательств. Вспомним хотя бы, например, о том поистине всенародном, государственном и даже в полном смысле слова — всемирно-историческом звучании, которое обрели в годы Великой Отечественной стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Блока… Лермонтовское «Бородино» с его бессмертно-патриотическим: «Ребята! Не Москва ль за нами?!..» или гоголевский «Тарас Бульба» с его устремленным в будущее словом-пророчеством о бессмертии русского духа, о силе русского товарищества, которых не одолеть никакой вражьей силе, — действительно обрели мощь и значимость духовно-нравственного оружия нашего народа. Совершенно заново были осмыслены в ту эпоху многие произведения русской классической литературы и за рубежом. Так, например, в странах антигитлеровской коалиции в годы войны издание эпопеи Льва Толстого «Война и мир» выходило снабженным картами наполеоновского и гитлеровского нашествий, что «подсказывало аналогию между неудачей наполеоновского похода на Москву и предстоящим разгромом немецкой фашистской армии… Главное, что в романе Толстого… нашелся ключ к пониманию духовных качеств советских людей, защищающих свою родину».

Конечно, все эти примеры остросовременного, гражданского, патриотического звучания классики в условиях экстремальных. Но — ведь это все-таки факты. Реальные исторические факты.

И, однако, «Подросток», о котором пойдет речь, по своему общественному гражданскому заряду — очевидно — далеко не «Бородино», не «Тарас Бульба» и не «Война и мир» или «Что делать?» Чернышевского или, скажем, «Тихий Дон» Шолохова. Не так ли?

Перед нами обыкновенная, чуть не сказал — семейная, хотя скорее уж — бессемейная, с элементами детектива, но все же — достаточно обыденная история, и, кажется, не более того.

В самом деле: лет двадцать назад, двадцатипятилетний тогда Андрей Петрович Версилов, человек образованный, гордый, преисполненный великих идей и надежд, увлекся вдруг восемнадцатилетней Софьей Андреевной, женой своего дворового человека, пятидесятилетнего Макара Ивановича Долгорукого. Детей Версилова и Софьи Андреевны, Аркадия и Лизу, признал Долгорукий своими, дал им свою фамилию, а сам с сумой и посохом ушел странничать по Руси в поисках правды и смысла жизни. С тою же, по существу, целью отправляется скитаться по Европе Версилов. Пережив за двадцать лет скитаний немало политических и любовных страстей и увлечений, а заодно и промотав три наследства, Версилов возвращается в Петербург едва ли не нищим, но с видами обрести четвертое, выиграв процесс у князей Сокольских.

Приезжает из Москвы в Петербург и юный девятнадцатилетний Аркадий Макарович, у которого, за недолгую его жизнь, накопилось уже немало обид, мучительных вопросов, надежд. Приезжает — открывать отца: ведь он, по существу, впервые встретится с Андреем Петровичем Версиловым. Но не только надежда обрести наконец семью, отца влечет его в Петербург. В подкладке сюртука подростка зашито и кое-что материальное — некий документ, вернее, письмо неведомой ему молодой вдовы, генеральши Ахмаковой, дочери старого князя Сокольского. Подросток знает наверняка — и Версилов, и Ахмакова, и, может быть, еще кое-кто отдали бы многое, дабы заполучить это письмо. Так что Аркадий, собираясь наконец броситься в настоящую, как ему представляется, жизнь, в жизнь петербургского столичного общества, имеет виды проникнуть в него не бочком, мимо зазевавшегося швейцара, но прямо-таки властелином чужих судеб, находящихся в его руках, а точнее, пока — за подкладкой сюртука.

И вот, чуть не на протяжении всего романа нас интригует вопрос: а что же там все-таки в этом письме? Но ведь эта (далеко не единственная в «Подростке») интрига — скорее уж более детективного свойства, нежели нравственного, идейного. А это, согласитесь, совсем не тот интерес, который преследует нас, скажем, в том же «Тарасе Бульбе»: выдержит ли Остап нечеловеческие пытки? Уйдет ли старый Тарас от вражьей погони? Или в «Тихом Доне» — к кому в конце концов прибьется Григорий Мелехов, на каком берегу обретет правду? Да и в самом романе «Подросток» окажется в итоге, что ничего такого уж особенного, пожалуй, в письме и не обнаружится. И мы чувствуем, что главный интерес вовсе не в содержании письма, но совсем в другом: позволит ли подростку его совесть использовать письмо ради собственного самоутверждения? Разрешит ли он себе стать хотя бы на время властелином судеб нескольких людей? А он ведь уже заразился мыслью о собственной исключительности, в нем уже успели пробудить гордыню, желание попробовать самому, на вкус, на ощупь, все блага и соблазны этого мира. Правда — он еще и чист сердцем, даже наивен и непосредствен. Он не совершил еще ничего такого, чего бы устыдилась его совесть. У него еще душа подростка: она открыта еще добру и подвигу. Но — найдись такой авторитет, случись одно только, потрясающее душу впечатление — и он равно и притом по совести — готов будет пойти той или иной дорогой жизни. Или — хуже того — научится примирять добро и зло, правду и ложь, красоту и безобразие, подвиг и предательство, да еще и оправдывать себя по совести: не я-де один, все такие же, и ничего — здравствуют, а иные так и процветают.

Впечатления, соблазны, неожиданности новой, взрослой, петербургской жизни буквально захлестывают юного Аркадия Макаровича, так что он вряд ли даже готов вполне воспринимать ее уроки, улавливать за потоком обрушивающихся на него фактов, каждый из которых для него едва ли не открытие, — их внутренние связи. Мир то начинает обретать в сознании и чувствах подростка приятные и столь много обещающие ему формы, то вдруг, будто рухнув разом, вновь погружает Аркадия Макаровича в хаос, в беспорядок мыслей, восприятий, оценок.

Каков же этот мир в романе Достоевского?

Социально-исторический диагноз, который поставил Достоевский современному ему буржуазно-феодальному обществу, и притом, как всегда, — поставил пропорционально будущему, пытаясь, а во многом и сумев разгадать будущие итоги его нынешнего состояния, этот диагноз был нелицеприятен и даже жесток, но и исторически справедлив. «Я убаюкивать не мастер», — отвечал Достоевский на обвинения в том, что он слишком-де сгущает краски. Каковы же, по Достоевскому, основные симптомы болезни общества? «Во всем идея разложения, ибо все врозь… Даже дети врозь… Общество химически разлагается», — записывает он в тетрадь мысли к роману «Подросток». Рост убийств и самоубийств. Распадение семей. Господствуют случайные семейства. Не семьи, но какие-то брачные сожительства. «Отцы пьют, матери пьют… Какое поколение может родиться от пьяниц?»

Да, социальный диагноз общества в романе «Подросток» дается преимущественно через определение состояния русской семьи, а это состояние, по Достоевскому, таково: «…никогда семейство русское не было более расшатано, разложено… как теперь. Где вы найдете теперь такие «Детства и Отрочества», которые могли бы быть воссозданы в таком стройном и отчетливом изложении, в каком представил, например, нам свою эпоху и свое семейство граф Лев Толстой, или как в «Войне и мире» его же? Ныне этого нет… Современное русское семейство становится все более и более случайным семейством».

Фёдор Достоевский «Подросток»

Какой-то нехарактерный роман для Достоевского. Все собирается, собирается, нагнетается на протяжении 800 страниц — а потом почти ничего. То, что выдается за карарсис, вершину текста, к чему все шло — совершенно меня не устраивает. Это никак не концовки «Бесов» или «Идиота» — и труба пониже, и дым пожиже. Мне, признаться, на финальной сцене было как-то даже слегка странно: что, и все из-за этого дурацкого письма? Полнейшая «Санта-Барбара». Вместо людей, которые бьются и запутываются в собственной морали и пороках — по сути две девицы, бьющиеся ради богатого наследства. И с этим компроментирующим письмом весь роман таскаются, как с писаной торбой, а в итоге оно и вовсе выходит никому не нужным.

Не знаю, может, изрядная часть разочарования может объясниться тем, что главный герой не то что несимпатичен, а вызывает у меня ярко выраженную антипатию. Не такую острую и впечатляющую, как герой «Записок из подполья», и не такую жалостливо-понимающую, как герой «Игрока». А антипатию именно того плана, какого вызывают главные герои современных фильмов про подростков-задротов. Кажется, его плохо пороли в детстве. Прочие персонажи поминутно говорят, что наш подросток (который в тексте мелькает как обладатель этого компроментирующего письма) умен, образован, благовоспитан и вообще выдающаяся личность. Но его внутренний взгляд, да и все поступки, очень уж похожи на Дика Окделла (вырастет-из-сына-свин). Та же смесь самоуверенности, оскорбленного благородства, непререкаемая вера в собственную непогрешимость, безответственность и исключительность и совершенно наплевательское отношение ко всем остальным. Как его терпят остальные люди — тоже не без греха, но хотя бы взрослые, состоявшиеся и с некоторыми достоинствами — непонятно. Мне правда очень интересно, что думал об этом характере сам ФМ — неужели он и вправду изображал нечто достойное? Не верю.

Вообще у меня ощущение, что если бы в тексте и во всей интриге не было бы этого «подростка», она была бы куда выше, куда острее и болезненнее. А его постоянное неуклюжее присутствие и глуповато-самоуверенный взгляд на все события как-то искажают картину, из-за чего и достойные люди, и негодяи предстают как в кривом зеркале.

Может быть, если бы не сальный взгляд подростка, местная роковая красавица, Катерина Николаевна, и смогла бы сравниться с Настасьей Филипповной. А местный же мятущийся герой Версилов — со Ставрогиным. Но увы, драма в «Подростке» так и не вышла за рамки семейной свары, пусть и громкой и продолжительной.

Еще замечание по стилистике — она оставляет впечатление очень «грязной». Вообще от текстов ФМ часто такое впечатление, потому что герои у него в основном говорят как угодно, только не гладким литературным слогом. Но в этом романе то ли действительно текст более неряшлив (это не упрек автору, просто замечание). То ли дело в том, что содержание занимало меня меньше обычного, поэтому я не глотала страницы, не обращая внимания на *как написано*, а запиналась о бесконечные «-с» в конце слова.

Кажется, я поняла, как можно объяснить словесную невнятицу Достоевского. Знаете, все эти ситуации, когда герои говорят или думаю «вслух» — и в отрыве от контекста кажется, что они несут полный бред. Как они коряво формулируют, какие дурацкие выражения выбирают. Вспомнить только «тварь я дрожащая или право имею» — глупо ведь звучит, согласитесь. А в «Подростке» этого еще больше, роман так и кишит словесной невнятицей. Все эти недоговоренные фразы, запинания, какие-то особенные словечки, к которым герои привязываются и повторяют их к месту и не к месту («живая жизнь» и тл). Или вот в одном месте герой — молодой человек — радуется, что общается дружелюбно с некой девицей, говорит ей «как студент со студентом». И потом объясняет это своему отцу в тех же выражениях, и опять же радуется, «что тот понял про «студента».

Мне кажется, что вся эта невнятица обусловлена тем, что герои Достоевского постоянно испытывают слишком сложные и противоречивые эмоции. Такие, что банальные слова типа любовь, ненависть, дружелюбие и тд. к ним не подойдут. Такими расхожими понятиями Достоевский описывает разве что *действия* (например, посмотрел с ненавистью), а вот когда доходит до внутренних эмоций и мыслей героев, тут в дело идет совсем другой язык. С одной стороны, неожиданный, кажущийся неуместым и глупым (ну что такое «студент», а? — учащийся ВУЗа. отношения между студентами теорически могут быть какие угодно). Но все-таки за счет именно этих слов и формулировок Достоевскому удается донести до читателя эмоции очень сложные и небанальные, более того, показать конкретную эмоцию в конкретной ситуации. Ну что такое любовь — общее слово, она может быть настолько разная, что употребление этого слова очень мало что говорит читателю о конкретных отношениях двух людей. Поэтому Достоевский и не думает обходиться такими банальностями, а пытается описать совершенно особую ситуацию — как может. Отсюда и вся невнятица, паузы, неуместные словечки — четкое ощущение, что ему не хватает языка, и дело не в словарном запасе, а в том, что вообще никакого человеческого языка не хватает, чтобы настолько детально и четко передать сложные ощущения. И Достоевскому, пожалуй, все-таки удается это сделать, как никому другому — так что его нетривиальные языковые средства все-таки себя оправдывают.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх