Помост

Вопросы веры

Е и носов

Носов «Как ворона на крыше заблудилась»

Рассказ на весеннюю тему для младших школьников

Е. Носов «Как ворона на крыше заблудилась»

Наконец-то наступил март! С юга потянуло влажным теплом. Хмурые неподвижные тучи раскололись и тронулись. Выглянуло солнце, и пошёл по земле весёлый бубенчатый перезвон капели, будто весна катила на невидимой тройке.

За окном, в кустах бузины, отогревшиеся воробьи подняли шумиху. Каждый старался изо всех сил, радуясь, что остался жив: «Жив! Жив! Жив!»

Вдруг с крыши сорвалась подтаявшая сосулька и угодила в самую воробьиную кучу. Стая с шумом, похожим на внезапный дождь, перелетела на крышу соседнего дома. Там воробьи расселись рядком на гребне и только было успокоились, как по скату крыши скользнула тень большой птицы. Воробьи враз свалились за гребень.

Но тревога была напрасной. На печную трубу опустилась обыкновенная ворона, такая же, как и все другие вороны в марте: с забрызганным грязью хвостом и взъерошенным загривком. Зима заставила её позабыть о чувстве собственного достоинства, о туалете, и она правдой и неправдой с трудом добывала хлеб свой насущный.

Кстати, сегодня ей повезло. В клюве она держала большой ломоть хлеба.

Усевшись, она подозрительно осмотрелась: не видно ли поблизости ребятишек? И что за привычка у этих сорванцов бросать камнями? Потом она оглядела ближайшие заборы, деревья, крыши: там могли оказаться другие вороны. Они тоже не дадут спокойно перекусить. Сейчас же слетятся и полезут в драку.

Но неприятностей, кажется, не предвиделось. Воробьи снова набились в бузину и оттуда завистливо посматривали на её кусок хлеба. Но эту скандальную мелюзгу она в расчёт не принимала.

Итак, можно закусить!

Ворона положила ломоть на край трубы, наступила на него обеими лапами и принялась долбить. Когда отламывался особенно большой кусок, он застревал в горле, ворона вытягивала шею и беспомощно дёргала головой. Проглотив, она на некоторое время снова принималась озираться по сторонам.

И вот после очередного удара клювом из-под лап выскочил большой ком мякиша и, свалившись с трубы, покатился по скату крыши. Ворона досадливо каркнула: хлеб может упасть на землю и даром достанется каким-нибудь бездельникам вроде воробьёв, что пристроились в кустах под окном. Она даже слышала, как один из них сказал:

— Чур, я первый увидал!

— Чик, не ври, я раньше заметил! — крикнул другой и клюнул Чика в глаз.

Оказывается, хлебный мякиш, катившийся по крыше, видели и другие воробьи, а потому в кустах поднялся отчаянный спор.

Но спорили они преждевременно: хлеб не упал на землю. Он даже не докатился до жёлоба. Ещё на полпути он зацепился за ребристый шов, какие соединяют кровельные листы.

Ворона приняла решение, которое можно выразить человеческими словами так: «Пусть тот кусок полежит, а я пока управлюсь с этим».

Доклевав остатки, ворона решила съесть упавший кусок. Но это оказалось нелёгкой задачей. Крыша была довольно крута, и когда большая тяжёлая птица попробовала сойти вниз, ей это не удалось. Лапы заскользили по железу, она поехала вниз, тормозя растопыренным хвостом.

Путешествие таким способом ей не понравилось, она взлетела и села на жёлоб. Отсюда ворона попробовала снова достать хлеб, карабкаясь снизу вверх. Так оказалось удобнее. Помогая себе крыльями, она наконец добралась до середины ската. Но что такое? Хлеб исчез! Оглянулась назад, посмотрела вверх — крыша пуста!

Вдруг на трубу опустилась голенастая в сером платочке галка и вызывающе щёлкнула языком: так! мол, что тут делается? У вороны от такой наглости даже на загривке ощетинились перья, а глаза сверкнули недобрым блеском. Она подпрыгнула и ринулась на непрошеную гостью.

«Вот старая дура!» — сказал про себя следивший за всей этой историей Чик и первым перемахнул на крышу. Он-то видел, как ворона, перелетев на жёлоб, начала подниматься вверх не по той полосе, где лежал кусок хлеба, а по соседней. Она была уже совсем близко. У Чика даже сердечко ёкнуло оттого, что ворона может догадаться перейти

на другую полосу и обнаружить добычу. Но уж очень несообразительна эта грязная, лохматая птица. И на её глупость Чик втайне рассчитывал.

— Чик! — закричали воробьи, пускаясь вслед за ним. — Чик! Это нечестно!

Оказывается, они все видели, как старая ворона заблудилась на крыше.

Рекомендуем посмотреть:

Рассказы о весне Пришвина, 1 класс

Чехов «Белолобый»

Соколов-Микитов «Весна в лесу»

Ушинский «Ласточка»

Ушинский «Утренние лучи»

Ходит по лесу осень, развешивает по кустам и травам хрустальные сети паутины, убирает в золото осинки и березки. Первые палые листья запестрели на влажных дорогах, на тихих, потемневших водах речных заливов.

Уже давно оставила родную рощу звонкоголосая иволга. Вслед за ней улетели ласточки. Их глубокие норы темнеют в опустевшем береговом обрыве.

А вчера на глухой лесной плёс за деревней Гуторово опустилась пара крохалей — пролетные гости с далекого севера. На другой день, когда я снова пришел на этот плёс, крохали не улетели. Погода не торопила их на юг.

Мое соседство их нисколько не смущало. Видать, мало имели они встреч с человеком. Не то что наша дикая утка. Редко по какой из них не палили из ружья.

И вдруг совсем рядом из кустов: «Трах-бабах!..» Поперек реки побежали вспененные дробью одна за другой две дорожки.

Крохаль, что плыл первым, сверкнул белой подкладкой крыльев, торопливо снялся и полетел над рекой. Второй даже не вздрогнул. Он только почему-то окунул голову в воду да так и поплыл вниз по течению.

В прибрежном ситнике захлюпала вода. Показалась вислоухая голова спаниеля с белой пролысиной на лбу. Собака на миг остановилась, повела носом и вошла в реку. Она плыла легко и быстро, почти наполовину высунувшись из воды.

Вскоре спаниель был уже на том месте, где только что гуляла пара крохалей. Но он не повернул за сносимой течением птицей, а, не меняя направления, зашлепал дальше.

— Чанг, назад! — послышался спокойный, даже ласковый голос.

Чанг встряхнул длинными лохматыми ушами, остановился, поводя носом, и круто повернул влево. Догнав птицу, спаниель схватил ее за крыло и, все так же высоко над водой неся голову, поплыл обратно. Течение немного снесло его. Он выбрался на берег рядом с моими удочками, положил птицу на песок и стал отряхиваться, обдав меня дождем холодных брызг.

— Вот невежа! Перестань!

Из кустов вышел хозяин собаки, грузный, круглолицый, с ежиком седых усов, он одет в короткий стеганый ватник, на ногах высокие болотные сапоги.

— Обрызгал? — сказал он, подбирая птицу.

— Ничего! — вытирая платком лицо, ответил я.— Хорошая добыча! Редкая.

— А я, знаете, не особенно уважаю крохаля,— возразил охотник. Он приподнял за шею птицу, разглядывая рану на голове.

Я воспользовался случаем, чтобы рассмотреть крохаля. Он — в черном сюртуке, белой рубашке. Зелено-черная голова заканчивалась острым копьеобразным клювом. Величиной он был с хорошую крякву, только длиннее и уже ее.

— Птица с виду ладная. Но мясо невкусное, рыбой отдает,— пояснил охотник, присаживаясь и устало кряхтя. Собака легла рядом.— Набегались мы с тобой, Чанг. Давай-ка, дружище, посидим, отдохнем.

Чанг одобрительно замахал обрубком хвоста.

— Новичок, наверно? — кивнул я на собаку.— Обучается?

— Уже, можно сказать, старик. Пятый год. Золотая собака.— Хозяин ласково провел ладонью по черному шелковистому жилету спаниеля.— Без нее половину добычи потеряешь. Упадет битая утка в самую топь — как ее достанешь? Облизнешься и пойдешь несолоно хлебавши. Или взять подранка. В такую глушь забьется, что днем с огнем не найдешь. А Чанг быстро свое дело сработает: и подранка схватит, и битую из топи вынесет. У вас, кажется, клюет. Вон на той, где пробковый поплавок.

Я подсек. Леса натянулась. В глубине тускло блеснул бок рыбы. Потом леса вдруг провисла, и я вытащил пустой крючок.

— Сошла,— сочувственно прищелкнул языком охотник.— Жалко. У вас, значит, тоже охота… А я больше с ружьем. Люблю походить. Да вот хотя бы сегодняшний случай взять. Унесло бы крохаля течением, застрял бы где-нибудь в кустах. А Чанг пожалуйста, слазил и достал.

— А отчего он вначале не хотел брать птицу? — поинтересовался я.

— Хотеть-то он хотел, да со следа сбился. Это бывает.

— Ну что вы! — удивился я.— Какой же может быть след на воде? Да и зачем след, когда птицу и так видать?

— Э, батенька! Да ведь если бы у Чанга глаза были. Он у меня слепой.

— Слепой!..— Я даже весь повернулся от изумления.— Совершенно слепой? Да не может быть!..

Я пристально и недоверчиво посмотрел на Чанга. Он лежал, положив морду на мохнатые белые лапы в черных пестринках. В его глазах не было ничего странного. Светло-карие, внимательные, умные глаза опытной охотничьей собаки.

— Не верите? — усмехнулся хозяин.— Давайте продемонстрирую.— Он достал из ягдташа ломоть хлеба, отщипнул от него кусочек. Спаниель насторожился, оживленно задвигал влажным, точно резиновым, носом и уставился на хлеб.

— Чанг, лови! — крикнул хозяин и подбросил высоко вверх корочку хлеба.

Но Чанг не встрепенулся, не запрыгал, как это обычно делают собаки при виде летящей подачки, он спокойно стоял, вопрошающе глядя на хозяина. И только когда корочка упала шагах в пяти от него, он тряхнул своими мохнатыми ушами и побежал на звук упавшего хлеба.

— Видели? — спросил охотник, бросая собаке весь ломоть.— Хлеб уже летит, а он об этом не подозревает, ждет, когда я брошу.

Этот простой опыт почти убедил меня. Но оставалось непостижимым все поведение собаки. До этого она вела себя совершенно так же, как обыкновенная, зрячая, ничем не выказывая свою слепоту.

— Вы давеча заметили, что Чанг было промахнулся, плывя за убитой птицей?

— Да, заметил. Только принял это за баловство новичка.

— Нет. Это он со следа сбился. На минутку порвалась ниточка птичьего запаха, которая вела Чанга к добыче. Но Чанг молодчина! Быстро нашелся.

Спаниель благодарно чиркнул по песку обрубком хвоста, понял, что его похвалили. А может, в добром голосе хозяина почуял к себе ласку. Я с уважением посмотрел на Чанга.

— Ну как же он ослеп?

— Сам не знаю,— покачал головой хозяин — Может, таким и родился. Как узнаешь, что он слепой? Вы вот до сих пор не можете с этим согласиться. Ведь он совсем не похож на слепого. Ни обо что не спотыкается, с собаками, как и все, бегает, играет. Убежит от меня далеко — свистну, и он прямехонько мчит обратно. И по дичи промаху не делает. Ни одной утки не потерял. А главное — глаза такие умные, понимающие! Разве подумаешь, что эти глаза совершенно ничего не видят? Я-то и сам узнал о его слепоте случайно, вот так же бросив ему хлеб. Сначала не верил, а потом, со временем, убедился.

У меня опять клюнуло. На этот раз я благополучно вытащил крупную плотвицу. Снимая ее с крючка, я неосторожно спросил:

— А не лучше ли вам завести другую собаку?

— А эту куда? — нахмурился охотник.— Пристрелить? Сдать на воротник? Да я, батенька мой, за него двух зрячих не возьму. Как-никак пять лет вместе. Он свой хлеб честно зарабатывает. Трудный хлеб, но честный. Пойдем, Чанг. Бывайте здоровы!

Охотник вскинул на плечо ягдташ, двустволку и зашагал напрямик в чащу леса. Чанг бодро вскочил и побежал за хозяином. Он уверенно продирался через заросли, тычась мордой в лозу и повизгивая от нетерпения.

Я долго глядел ему вслед и теперь уже не жалел убитую птицу.

Жанр: рассказ о природе
Главные герои рассказа «Трудный хлеб» и их характеристика

  1. Автор-рассказчик. Рыбак, любитель природы.
  2. Охотник, владелец собаки.
  3. Чанг. Слепой пес, спаниель.

План пересказа рассказа «Трудный хлеб»

  1. Крохали на озере
  2. Выстрел
  3. Промах собаки
  4. Знакомство с владельцем
  5. Слепой пес
  6. Опыт с хлебом
  7. Трудный хлеб

Кратчайшее содержание рассказа «Трудный хлеб» для читательского дневника в 6 предложений

  1. Осенью на озеро прилетели два крохаля, которые не боялись человека.
  2. Автор услышал выстрел, а потом увидел собаку, которая поплыла за убитым крохалем.
  3. Собака промахнулась, но окрик хозяина заставил ее вернуться и подобрать птицу.
  4. Автор познакомился с охотником и тот рассказал, что Чанг слепой.
  5. Автор не поверил, но охотник показал ему опыт с куском хлеба.
  6. Автор больше не жалел убитую птицу и долго смотрел вслед собаке.

Главная мысль рассказа «Трудный хлеб»
Каждый должен сам добывать свой хлеб, в силу своих возможностей и таланта, но каждому из нас бывает нужна поддержка близкого человека.
Чему учит рассказ «Трудный хлеб»
Рассказ учит любить природу, животных и птиц. Учит верности, дружбе, ответственности перед своими питомцами. Учит заботиться о больных. Учит тому, что каждый сам должен добывать свой хлеб.
Отзыв на рассказ «Трудный хлеб»
Мне понравился этот рассказ-наблюдение. Собаку Чанга конечно жалко, но сам пес не чувствует себя несчастным. Он занимается любимым делом, делает это хорошо, и он счастлив. Тем более, что у него есть верный друг.
Пословицы к рассказу «Трудный хлеб»
Без друга сирота, а с другом семьянин.
Собака — друг человека.
Без труда не вытащишь и птичку из пруда.
Труд все побеждает.
По заслугам и почет.
Читать краткое содержание, краткий пересказ рассказа «Трудный хлеб»
Настала осень, улетели иволги и ласточки, а на озеро сели утки-крохали, гости с севера. Они не боялись человека и автор любовался красивыми белыми птицами.
Вдруг раздался выстрел, один крохаль улетел, а второй поник головой в воду. Из кустов показалась голова спаниеля. Пес бросился в воду и быстро поплыл. Убитую птицу сносило течением, но пес не замечал этого, пока с берега не раздался ласковый окрик.
Тогда пес повел носом и припустил за уплывающей птицей. Ухватив крохаля, пес вытащил его на берег, возле удочек автора. Вскоре появился и хозяин собаки. Он сказал, что добыча редкая, но крохалей он не уважает, их мясо отдает рыбой.
А автор предположил, что собака новичок и еще только обучается охоте на птицу. Но хозяин пса рассмеялся и сказал, что Чанг уже пятый год охотится, и без него он потерял бы половину добычи.
Автор спросил, почему тогда Чанг сразу не взял крохаля, и охотник сказал, что Чанг слеп. Автор посмотрел на собаку и не заметил в глазах Чанга ничего особенного. Его хозяин, видя недоверие автора, кинул Чангу кусок хлеба. Собака терпеливо дождалась, пока корочка упадет и только тогда ее подобрала.
Охотник сказал, что Чанг родился слепым, и он сам долго об этом не подозревал, ведь вела себя собака совершенно обычно, не спотыкалась, и бегала. Но потом сам убедился в слепоте своего друга.
Автор спросил, почему охотник не возьмет себе другую собаку, а тот сказал, что не отдаст своего пса, ведь он честно зарабатывает свой трудный хлеб.
Автор поймал плотвичку, а охотник с собакой удалились. Но теперь уже автор не жалел убитую птицу.
Рисунки и иллюстрации к рассказу «Трудный хлеб»

Текст книги «Том 4. Травой не порастет… ; Защищая жизнь…»

ТРАВОЙ НЕ ПОРАСТЕТ…

Повесть, рассказы

Практически все критики сходятся на том, что большинство произведений Б. И. Носова так или иначе тяготеет к войне. Или идет описание непосредственных событий войны («Синее перо Ватолина»), или передается восприятие селянами страшной вести о военном лихолетье («Усвятские шлемоносцы»), или рассказывается о том, как бойцы в госпитале узнают о Победе («Красное вино победы»), или же война показывается ретроспективно, ее страшные картины даются в воспоминаниях героев («Костер на ветру», «Яблочный Спас», «Памятная медаль» и др.). Главное во всех этих произведениях – святая правда о войне… Ни одним словом не погрешил автор против истины и предостерег от этого других: «Потише, робяты, с историей! Мы, ветераны, еще не ушли и помним, что к чему…» Ну а теперь, после его ухода, пусть будут эти слова заветом всем пишущим и говорящим о войне, о России!

Усвятские шлемоносцы, с. 7—159

Впервые опубл.: Наш современник. 1977. № 4—5. С. 104—112. Отдельной книгой повесть впервые вышла в изд-ве «Молодая гвардия» (М., 1980) с гравюрами художника Александра Зайцева.

Отвечая на анкету «Литературной России» «Кто над чем работает» (1974. 5 апр.), Е. Носов говорил: «Пишу повесть о войне. Уточнять трудно. Скажу только, что о войне написано много, и мне бы хотелось углубить эту тему, исследовать солдатскую психологию». В 1976 г., передавая «Литературной России» отрывок из повести, писатель отмечал, что произведение задумано как «литературная симфония, с обобщениями и философскими раздумьями» (Носов Е. Летели бомбовозы. Лит. Россия. 1976. 7 мая).

Наиболее обстоятельно об идейно-художественном содержании повести, ее жизненной основе, а также о первоначальном замысле «Усвятских шлемоносцев» Е. Носов рассказал в беседе с В. Помазневой (Касьян – и пахарь, и солдат // Лит. газета. 1977. 6 апр.):

«Повесть… даже не о войне как таковой, не о боях, не о баталиях, а лишь о том, как весть о ней пришла в глубинное русское село и как люди привыкали к мысли, что нужно оставить свои пашни, сенокос, поле, своих близких и идти на защиту родной земли.

От момента, когда человек должен был оставить плуг, до момента, когда необходимость заставила его взяться за винтовку,– большая дистанция. Дистанция тут психологического характера, связанная с мучительной ломкой устоявшихся представлений, привычек, вживанием в навалившуюся беду, перевоплощением пахаря в солдата. Вот о сложном состоянии перевоплощения, о десяти днях начала войны и написана повесть. Предчувствую, что название ее – „Усвятские шлемоносцы“ – у читателей поначалу может вызвать определенный внутренний протест. Но выбрано оно не случайно. Вдумайтесь: ведь и слово „война“ сразу как-то не воспринимается, потому что чуждо человеку. Его тоже надо осознать, к нему тоже надо привыкать, как к ношению шлема, каски.

‹…› Повесть весьма проста по сюжету. И никаких особых событий в ней не происходит – просто уходят из села новобранцы. Очень объективная хроника, очень медленное развитие событий.

Сначала замышлялась она как раз с баталиями, с подвигами. Собственно, все начало, которое сейчас существует, именно потому торопливое, беглое, что я мыслил побыстрее пройти сцены прощания, проводов, а потом уже широко, объемно представить картины фронтовой жизни. Но материал, по которому писались первые сцены, увлек меня. К тому же оказалось, что в нашей литературе он еще недостаточно разработан. Будучи сам по себе не военным материалом – здесь только сборы на фронт,– он, мне кажется, тем не менее очень емко выражал героическую суть нашего народа.

‹…› Главный герой повести – народ. А олицетворяют его в данном случае жители села Усвяты. Имеется в повести и главное действующее лицо – крестьянин Касьян Тимофеевич… Я взял человека средних лет, чтобы показать, ч т о он теряет в связи с войной…

‹…› Главное в ней не сам герой… а идея защиты Родины. Этой идее подчинено все.

‹…› У моего героя фамилии вообще нет, потому что она была не нужна. Но имя я ему дал не случайное: Касьян означает „носящий шлем“.

‹…› В облике „Усвят“ проглядывает… в общих чертах моя деревня. И хоть писал я не свою хату, не своего дядьку, не своего деда, не соседа, но всегда имел в виду мое село, его людей.

‹…› Самой своей повестью я хочу сказать: посмотрите, какой мирный наш народ! Он никому не может угрожать. Конечно, если его побеспокоят, он постоит за себя».

Повесть была воспринята как новое слово в осмыслении темы патриотизма и подвига (Комсомольская правда. 1977. 8 июня). Отмечалась глубокая народность произведения, его связь с предыдущим творчеством писателя, с традициями былинного эпоса и русской воинской повести (Подзорова Н. И остаются сыновья // Лит. газета. 1977. 8 июня).

Повесть не раз инсценировалась. Спектакль Вологодского областного драматического театра удостоен Государственной премии СССР. Труппа Куйбышевского (ныне Самарского) академического театра драмы им. Максима Горького с успехом показала спектакль «Усвятские шлемоносцы» в столице. В конце этого спектакля зрители провожали шлемоносцев, уходящих со сцены, стоя… Шел спектакль и в Центральном академическом театре Советской Армии, в Москве. Одну из лучших постановок «Усвятских шлемоносцев» осуществил Курский драматический театр им. А. С. Пушкина (режиссер В. Гришко). Режиссер А. Сиренко поставил по повести кинофильм «Родник» (Мосфильм, 1982), в 1982 г. на 3-м фестивале молодых кинематографистов Москвы он получил награду за лучшую режиссерскую работу и лучший сценарий, а год спустя – премию Ленинского комсомола.

Повесть переведена на немецкий, болгарский, эстонский и украинский языки. Писатель Виктор Политов сказал о ней: «Для России-матушки это действительно священная книга, которую надо издать в переплете с золотыми застежками. Это наши святцы…»

Фагот, с. 159—187

Впервые опубл.: Москва. 2002. № 5.

Этот последний свой рассказ Евгений Иванович писал по просьбе редакции журнала «Москва» ко Дню Победы, 9 мая, о котором он когда-то так проникновенно поведал в «Красном вине победы». Вышел из печати рассказ уже после смерти автора.

Тысяча верст, с. 188—195

Впервые опубл.: Молодая гвардия (Курск). 1961. 9 дек.

Фронтовые кашевары, с. 195—199

Впервые опубл.: Курская правда. 1975. 1 мая. 9 мая 1985 г. под названием «Дымила кухня на колесах…» опубл. в курской газете «Молодая гвардия».

Тяжко приходилось нашим солдатам на фронте – по многу дней без отдыха, под огнем врага. И как же помогали нашим бойцам незаметные на первый взгляд повара, которые изощрялись как могли, чтобы накормить измученных военной работой людей посытнее, получше. Тепло, сердечно, с юморком рассказывает автор о своем герое – поваре Усове.

Синее перо Ватолина, с. 199—221

Впервые опубл.: Москва. 1995. № 5.

Это один из немногих рассказов писателя непосредственно о войне. Это своеобразный реквием, это плач о нашей многострадальной земле, о наших матерях, о наших детях, которые в пять лет становились стариками, о той вынужденной жестокости, которая рождалась из общей беды. Но даже на этих горестных страницах мы чувствуем тепло писательского сердца, его участие в судьбе своей земли, за которую сражался и он.

Переправа, с. 222—226

Впервые опубл.: Молодая гвардия (Курск). 1975. 9 мая.

Красное вино победы, с. 227—250

Впервые опубл.: Наш современник. 1969. № 11.

Военная история рассказчика вбирает факты биографии самого писателя: после прорыва восточнопрусских укреплений на подступах к Кёнигсбергу (ныне Калининград) в феврале 1945 г. Е. Носов был тяжело ранен. Его подобрали в Мазурских болотах, «промозглых от сырых ветров и едких туманов близкой Балтики», и отправили в госпиталь в подмосковный Серпухов.

В беседе с корреспондентом «Литературной России» Е. Носов сказал: «Мне хочется вызвать внимание к своим героям. У них зачастую что-то не сойдется – как у Копешкина… и без медали с войны вернулся, и умирает…» (Ломунова М. Всем – большим и честным: В гостях у Евгения Носова. Лит. Россия. 1976).

Рассказ многократно переиздавался, переведен на многие иностранные языки, дал название нескольким сборникам писателя, по нему снимались телефильмы, делались инсценировки на радио, в том числе и к 60-летию Победы (2005 г.), вошел в антологию «Шедевры русской литературы XX века» (М., 2002).

Шопен, соната номер два, с. 250—314

Впервые опубл.: Наш современник. 1973. № 3.

«В рассказе „Шопен, соната номер два“,– писала «Литературная Россия»,– вновь по крупицам, по односложным репликам матери, потерявшей почти всех детей-солдат, восстанавливается эпическая, щемящая душу, заставляющая о многом задуматься история целой семьи, выбитой войной под корень» (Чалмаев В. Насущные заботы прозы. Лит. Россия. 1974. 5 апр.). В. Астафьев отмечал в произведениях Е. Носова о войне «осторожность, трепет и уважение к памяти погибших» (Астафьев В. О моем друге // Носов Е. Усвятские шлемоносцы: Повести и рассказы. Воронеж: Центр.-Чернозем. книжное изд-во, 1977).

Костер на ветру, с. 290—314

У героя рассказа Алексея – ни семьи, ни настоящего дома, ни здоровья. Но не озлобился человек, не растратил душу свою, добрую и щедрую, рад тому, что ему отпущено: «солнышко, небушко, землица…». Нет у Алексея никаких наград, за этим – горькая правда о забвении истинных героев, не претендующих на ордена и медали. Ребячьи ромашки им всего дороже…

Яблочный Спас, с. 314—331

Впервые опубл.: Москва. 1996. № 5. Переведен на итальянский язык.

…Была у бабы Пули (так дразнят старую женщину, бывшую снайпером на войне) большая любовь, но «…охранщика мово взяло да и убило бомбой, прямым попаданием. Только сапог от него нашла. Выковырнула оторванную ногу, схоронила в утайке, а сапог отмыла и себе взяла на память. И доси берегу…». Вот так, бесхитростно и горько… В кажущейся этой простоте – высокая нравственная сила женской души, которую война перекорежила, растоптала, но победить не смогла…

За этот рассказ Е. Носову присуждена международная премия «Москва – Пенне».

Памятная медаль, с. 332—366

Впервые опубл.: Курская правда. 2000. 14 янв.

Это один из последних рассказов писателя. С удивительной теплотой и одновременно – с большой горечью и болью говорит он об уходящих ветеранах Великой Отечественной, своих побратимах… Как привыкли мы к словам «высокая награда родины»! Получая таковую, люди чаще всего испытывают радость и гордость. Трудно представить себе человека, который считает, что награды не достоин, попросту не заслужил ее. Герой рассказа Петрован не видит ничего героического в том, что произошло с ним на войне, и уверен, что медаль Жукова никак не должна украшать его грудь, раз он «под Жуковым» не служил. Но именно такие вот Петрованы и спасли Россию.

ЗАЩИЩАЯ ЖИЗНЬ…

Статьи, очерки, интервью о войне

Слово о сержанте Борисове, с. 369—375

Впервые опубл.: Молодая гвардия (Курск). 1966. 5 мая (под названием «Парторг»).

С сединою на висках… , с. 375—383

Впервые опубл.: Лит. газета. 1985. 9 янв.

Фанфары и колокола, с. 383—393

Впервые опубл.: Лит. газета. 1990. 9 мая. № 17.

Мемуары и мемориалы, с. 393—405

Впервые опубл.: Юность. 1998. № 5. С. 2—7.

Война всегда не ко времени… , с. 405—411

Впервые опубл.: Труд. 2001. 19—25 апр.

У толпы нет лица, с. 411—417

Впервые опубл.: Правда. 1990. 22 февр.

— Вот такая, стало быть, история. Недаром сказано: не родись красивым, а родись счастливым… Все, как у людей. — Петровна потуже затянула концы белого платочка.
Три года прожила она на стороне, при внуках. За это время перевелась вся ее деревенская живность. Огород так одичал, что потом едва отлопатила, от осота отбила. Сразу по приезде выскребла полы; словно гаданье, раскидала цветные половички, от соседей возвернула свою гераньку, та как и была — вся в алом цвету. Не утерпела, еще по дороге понюхала: ах ты, родненькая моя, пахнет-то как! Аж слеза навернулась. Проходивший мимо отец Василий заново освятил жилище, самолично зажег лампаду в святом углу.
Принялась жить…
Солнышко всходит да заходит, дни бегут, а заботы, окромя огорода, нету: ни тебе покормить кого, ни приголубить. Не привыкла так-то жить — пусторуко. Выйдет за порог, а во дворе — ни живой души.
И пошла Петровна по знакомым яичек поспрашивать, чтобы изнова квохтушек завести. Набрала ровно дюжину — из разных рук, с тем чтобы и у нее курочки стали разными. На дворе веселее, когда одна в крапушку, другая с хохолком, а иная — вся в рюшах. И чтоб петушок удачным оказался: хозяином на дворе был, не шастал по соседям. От него весь порядок в заводе. Ну, конечно, чтобы и на песню был дока. Особенно на раннюю Пасху. Любила она, когда небо в синих проталинах, теплынь, даже в дом не охота. Первая пчелка прямо из снежницы пьет. В соседней Покровке заутренний колокол эдак медово кладет поклоны. А петухи — как оглашенные! И ее тоже: крылами машет, старые перья от себя метет. Да как наддаст, наддаст — хоть подушкой накрывайся. Ведь толечко отгорланил, еще в ушах не улеглось, а он, переморгнув, уже заново гребень на спину закидывает, на цыпочки встает. Похоже, и петухи благовесту радуются.
Этакого певня и мнила себе Петровна: из дюжины-то яичек, кто-нибудь, Бог даст, кочетком да проклюнется.
Принесла из чулана решето, выстлала донце пеньковой куделью и, перекрестясь, бережно уложила яички на мяконькое, а под решето подсунула резиновую грелку с теплой водой. Все это гнездовье обвязала старенькой шалью и стала ждать. А чтобы не сбиться со счета, на самоварной лучине нанесла первую отметину. Одна мета — один день, а их двадцать одна полагается: ровно три недели.
Все прошла, все исполнила Петровна, как присоветовала покровская зоотехничка Вика Сергеевна. Ни одной ночи сполна не выспала, еще потемну вставала греть да наливать воду, а сами яички — на другой бок поворачивать. И в последний раз собралась было двадцать первую насечку сделать, а он, золотенький, возьми да и пикни: «Пинь!» — будто капля сронилась в пустое ведерко. Дескать: а вот и я! И пошло капать: пинь да пинь… К вечеру все до единого из скорлупок выломились. Поначалу Петровна даже растерялась: эвон, сколько и все хорошенькие! В золотой пушок одетые, глазки чернявенькие, с понятием, а пальчики уже с коготками. Стоит, голубчик, на лапках-крестиках, туда-сюда раскачивается да вдруг как припустится бежать, пока не запнется, не опрокинется через голову. Один туда побежит, другой — сюда. Петровна округлила их руками, чтоб не разбежались, а рук-то и не хватает. Была бы квохта-мама — та знает, что с ними делать: присядет, натопорщит перья, раскинет крылья и доверительно, журчащим голоском покличет погреться. Все мамы одинаковы — что цыплячьи, что щенячьи: последнее тепло готовы отдать. Но и еда тоже греет. Петровна поколупала заведомо приготовленное яичко, мелко искрошила его на тарелку и выставила угощенье на половичок. Однако цыплята не сразу поняли, что к чему, толпятся вокруг посудинки, некоторые попусту пробуют склевывать с ободка нарисованные незабудки. Тогда Петровна сжала кулак, выставила указательный палец и, совсем как настоящая курица, принялась стучать ногтем по тарелке. Малыши с любопытством глядели, что делала Петровна-мама, и вот один из них, самый понятливый, самый шустрый, мелькнув зачатками крылышек, взгромоздился на край тарелки, покачался-покачался, обретая равновесие, и, царапая коготками глянец поливы, съехал на попе в самый ворох яичного крошева. «Цып-цып!» — тоже доверительно, ласково звала Петровна, продолжая постукивать по тарелке. Поняв, что надо делать, первым заскочивший птичик тоже стукнул в край тарелки, но, догадавшись, откуда исходил манящий запах, наконец попал в желтую крошку и осторожно, закрыв глаза, проглотил свою первую добычу. «Ну что же вы?» — подбадривала Петровна остальных, все еще не сумевших одолеть приподнятую круговину тарелки. «Яичко свеженькое, сладенькое. Вон братец ваш уже по второму разу клюнул. Оно ведь так: кто смел, тот и за двоих съел. А то как же?». Но первое яичко не столько склевали, сколь на лапах по дорожке разнесли.
Через неделю они уже вовсю подбирали с разостланной во дворе газетки пшенную кашу — крутенькую, рассыпчатую, да еще норовили закусить и мухой, тут же нахально потиравшей лапки, или склевать пробегавшего по газете перепуганного муравьишку. Одним словом, стали потихоньку обвыкаться на белом свете и больше не прятались под Петровниной юбкой от пролетавшего воробья. А тот, что первым залез в тарелку, так непоседой и оставался, с каждым днем пуще прежнего. Еще не виделось особых примет, а Петровна как-то сама-собой определила, что этот-то непременно станет кочетом. На его подкрылках раньше, чем у других, заострились белые остинки, которые уже через несколько дней обнажили туго свернутые маховые перышки. Почувствовав на себе этакую обнову, шустрик возымел желание привстать на лапах и помахать еще не оперившимися подкрылками. Ветру, конечно, не получилось, но на однокашниц произвел должное впечатление, поскольку те все еще оставались в своих желтых пухлявых трико и пока еще махать им было нечем.
Имелся у Петровны и еще один кочеток на примете. Тельцем он был покрупнее остальных цыпляток и на ногах повыше. Но какой-то медлительный, вроде как не выспавшийся. Едва из-за тучек проглянет солнце, как он зажмуривается и замирает в млеющем забытьи, как бы про что-то думает. Усомнилась Петровна: здоров ли? Но вроде ничего, из рук вырывается упрямо, сильный такой. И вообще — предпочитал жить самолично. Петровна частенько не досчитывалась его, когда собирала выводок на ночлег, но он, негодный, даже не пикнет, не подаст голосу, что, мол, я тут, в дворовой мураве затерялся. Оперяться он не спешил, как бы не замечал своего ясельного костюмчика, теснившего в плечах и шаге. Он успел замарать себе лоб в цепкую вишенную смолу. К смоле прилипла одуванчиковая пушинка, и он выхаживал с ней, будто с бантиком, вовсе не замечая этого украшения.
А еще приметила Петровна, что он никогда не гонялся за мурашами, а только следовал за ними, разглядывал со своего высока. За все эти чудачества она назвала его Тепой: уж больно он какой-то неловкий, одним словом — недотепа.
К середине лета закурчавились Петровнины цыплята. Разоделись в свой веселый трикотаж: три курочки получились чернявенькие, три в мелкую серую смушку, а остальные выбрали себе мягкий каштановый цвет. Ну, прямо, красавицы! Правда, на маленьких аккуратных головках еще не было никаких украшений — ни гребешков, ни сережек, да и мини-хвостики едва проступали между полами молодых крыльев. Шустрик тоже принарядился: накинул на себя огнистый, расшитый позолотой, выпускной офицерский мундирчик. На ногах — желтые чешуйчатые сапожки с заострившимися шпорцами на пятах. На темечке пока еще ничего тоже не наросло, а только обозначился розовый галунчик, из которого потом, аж к третьему Спасу, возвысится бордовый зубчатый гребень, который положен лишь в генеральском чине.
Про себя Петровна называла разбитного петушка Магометкой, потому что яичко, из которого он объявился, подарил ей Магомет Сундуков, заезжий муж прежней заведующей здешним сельпо Зинки Теребневой. У них полон двор всяких кур и болтливых индюков. На птичьи окорочка они и дом построили, и машину купили. Магомет — человек, видать, знающий.
— На, дарю… — сказал Магомет, потерев яичко о свой волосатый, пухлый живот — Заводи на здоровье! Конкурентом будешь.
— Мне чтоб петушок получился.
— Будет тебе петух, — кивнул Сундуков. — Это яичко я на тарелке крутил. Все сошлось: петушком будет!
— И чтоб петь умел… — попросила Петровна.
— Веселый будет! — заверил Магомет. — Говорю тебе точно. Спать не даст!
И нос у петуха крючком получился — совсем, как у Магомета, припомнила Петровна. Вылитый Магометка.
На Тепе особенных обновок не появилось, немного оперились только крыльца, остальное все еще пребывало в первородном сквозном пушку, так что казалось, будто Тепа хаживал в одном распахнутом пиджаке, но без штанишек. Чудак, право!
Невесть кем сказано: большие дети — большие заботы.
Ну, казалось бы: одеты, накормлены — Петровна уже и хлебушка, и рубленой травки стала добавлять — чего же еще? А вот поди ж ты: начали выяснять отношения — кому первому клевать, а кому опосля. Магомет, завидев Тепу, прямо-таки из себя выходит. Едва тот к еде, как и он тут как тут, клювом замахивается. А еще курочки невеститься начали. Ну, не всерьез, конечно, а так, пококетничать малость. То павой пройдет на долгих ногах или тоненьким голоском затюрлюкает. От этого Магометка еще рьяней делается. Так и наскакивает, так и намекает: «Пойдем, выйдем…». Конечно, Тепа, будучи повесомей и повыше на крепких ногах, мог бы и сдачи дать. Но юные прелестницы пока еще его не занимали, не пришел черед, и он уединялся в дворовых зарослях просвирника и спорышевой муравки.
Как-то раз Петровна даже изловила Магомета и, удерживая его за бока, принялась подразнивать им Тепу, чтобы тот, осерчав, в конце концов, набросился бы на своего соперника. Она рассчитывала, что если Тепа задаст Магометке трепку и почувствует над ним свое превосходство, то таким способом утвердится в правах хозяина курятника. Но глупый Тепа не понимал, чего от него хотят, и не стал клевать затиснутого Магометку в голое темечко, а только пятился назад и удивленно, на высокой ноте спрашивал: «Что такое? Что такое?»
Зато Магометка, хватая воздух когтистыми лапами и взъерошив свою золотистую манишку, улучил-таки момент и так сильно, с вывертом стукнул Тепу в самую маковку, что в клюве его осталось несколько выщипнутых перьев.
— Что такое!? — еще больше удивился Тепа, потрясая головой.
…А между тем Тепа тоже наконец определился в своем одеянии. Сюртучок на нем выперился отменный — перышко к перышку. Если перышко имело темную окантовку, то следующее, перекрывавшее его перо — обязательно с белой торочкой. И так все — с верху до низу — и плечи, и спинка, и бриджики: пометка темная — следом пометка белая, темное — белое. А вместе — приятная тонкая рябость, как у крупной кольчатой вязки, И ничего лишнего, один только многозубый пунцовый гребень, будто замшевый гвардейский берет, свободно опадавший на правый глаз, с оранжевым отрешенным зраком.
Заходила соседка, любовалась Тепой:
— Вот бы такую породу завести. Какой красавец!
— Да ить как заведешь? — пожаловалась Петровна. — Своих подружек никак не замечает. Вот вижу, нравится он курочкам. Они и так около него, и эдак… А он, дурной, все растет, никак не остановится. Только недавно в перо оделся. Нет в нем петушиного гонора. Я дак и голоса его не слыхала. Другие петушки уже пробуют кукарекать. Первое коленце кое-как возьмет, а на втором — осекнется — учится. А этот, как немтырь. Может, к нему все еще придет, да когда — уж скоро зазимки? А Магометка, идол, в чем только душа? — такой натурный, совсем этого заневолил. Не то, что к курице — к еде не подпускает. Я и так — посажу его на колени да тайком с ладони кормлю. Дак Магомет, ежели увидит, сразу подскакивает и норовит меня ущипнуть: дескать, не смей на него зерно тратить, мне лучше отдай! Вишь, синяки на ногах — его работа.
— А я бы, девка, так сделала, — посоветовала соседка. — Вот днями Успенье будет, возьми да и свари петушиную лапшицу. Да и меня на петушатинку пригласи.
— Да жалко, — не одобрила Петровна. — Птица же. Она ведь без понятия…
— Как же без понятия! Это мое! И твое — тоже мое!
— Ну что поделаешь? У них так заведено. С людей пример берут…
— А я бы живо такому башку оттяпала. И вся тебе морока… — упорствовала соседка. — Ведь им все одно вместе не жить.
— Как можно? Я же их от самого яичка лелеяла.
— Ну тогда к Парфенихе сходи, — засмеялась соседка. — Попроси какого-нибудь приворота. Чтоб от кур не воротило.
— Да ну тебя! — отстранилась Петровна. — Смеешься, что ли?
— Ну тогда живьем продай.
— Кому продашь? Это ж надо в город ехать. А как от огорода поедешь — картошку скоро копать. Ладно, пусть пока бегает…
Свозить Магомета на городской рынок долго не получалось. А потом навалилась картошка. Это сколько же надобно почертоломить лопатой, пока перевернешь вверх дном эти пятнадцать соток. Под конец и спина столбняком возьмется, десять раз ойкнешь, пока последнюю картошину с земли подберешь. Копает Петровна, а сама все по небесам шарится, не копятся ли тучи, не заходит ли невзгода? А ты, говорят, не жадничай, сажай поменьше. Дак как же поменьше, ежели тут вся твоя жисть. Пенсию выглядать — шею свихнешь. А денежки кажин Божий миг нужны. Без копейки и охнуть боязно. Иной пуздырек растирки дороже ведра картошки. А на Петровне всяких болестей, что кужучек на чулках. А под запись уже никто ничего не дает. Это прежде бывало: придешь в сельпо и говоришь Зинке: запиши пару селедок под яички. Ладно бы брать картошку под соху — споро и неуморно: утром начали — к вечеру того же дня пошабашили. Еще девочкой была, лошадкой выпахивали. Тихо, без грохоту, без керосину, разве что конь хвостом свистнет, когда мухи одолеют. В сухую погоду картошка так и катится на обе стороны из-под лемехов. Да где ее теперь найдешь, эту сошку, разве что в музее. Да и конь ныне редок, всех со свету посживали: дескать даром корм ест. Перешли на трактора. А тракторов наделали — выше избы росту. Где ж ему, такому дуралею, к примеру, на Петровнином огороде разъезжать? То смородинный кустик своими галошами сотого размера притопчет, то сарайку заденет, аж из-под крыши ласточкины гнезда попадают.
Картошку выкопать — еще не вся забота. Ведь и потом ей надо лад дать: от лишней земли избавить, на ветерке просушить, в погреб перетащить да и там с ведрами — вниз — вверх, вниз — вверх. На все — руки-руки нужны. А их запасных-то и нетути. Какие достались — кривые, с шишками на суставах, с черноземным маникюром. Поднесет Петровна пальцы ко рту, дует на них ветром, а они от ведерных дужек полымем горят, аж слезы за пазуху ручьем бегут.
С картошкой до самого Воздвиженья проваландалась, до самого дня, когда все ползучие гады на зиму в кучу сползаются, лезут во всякие щели, в погреба, ежели не заперто…
Уж и утренние росы калеными стали, мокрая юбка аж до обеда сохнет, а она все ведрами бренькает.
Перевернутая земля для птицы полна поживы: червяк ли, поздний кузнечик, а то забытый переспелый огурец весело до семечек раздолбать. Радуется Петровна: пусть куры вдоволь набегаются, вот, раздождится, еще взаперти насидятся. И только Тепа все один да в стороне.
И надумал он себе занятие: Петровну с картошкой до погреба провожать. Она во двор, и он за ней. Иногда наперед забежит, первым вышагивает, вроде как дорогу кажет. «Ты бы взял у меня ведерко да пособил, — горестно усмехалась Петровна. — Ах, недотепа ты мой!» И жестко утверждалась: «Вот досыплю закром и повезу Магомета на базар. Дадут рубль — за рубль отдам, не стану упираться».
Завсегда после уборки огорода Петровна надолго выбывала из строя. И когда у сына в Тюмени жила. И на этот раз не минуло…Уложил ее этот распроклятый ревматизм. Страсть, как ноги выкручивает. Привязался к ней еще с артельных бураков. Ну да какие хворости, какое лежанье? Водицы принести надо? Надо! Хоть один раз за пару ден. Печку истопить тоже надо: уже иней под забором на полдня ложится, пар изо рта валит. Куда ж еще: Покров на дворе! Зима — вот она.
Да забыла помянуть, что два раза за день, утром и вечером, в сарайке курам сыпануть обсевков надобно. А еще забота — изловить Тепу, занести в сени и там отдельно от всех покормить бедолагу. Совсем извелся в приживалах, даже полегчал чуть ли не вполовину. Заметила Петровна, что Тепу не пускают на общий насест, где куры, прижимаясь друг к дружке, коротают долгие и уже лютоватые ночи. А среди них Магомет — как «фон-барон», пристроился в самом теплом месте, нос за пазухой, в рыжей манишке греет.
Взяла Петровна молоток, ножовку и, несмотря на хвори, соорудила Тепе отдельную, свою собственную засидку — в уголке, подальше от коллективного насеста, чтобы сверху не падал на него помет.
В ту лихую ночь Петровна коротала на печи, на старой, вытертой кухлянке — грела ноги. Ночь пала студеная, метельная: трещала матица, взахлеб выло в печи, секло ледяной дробью в запушенные окна. Петровна почему-то вспомнила из дальнего далека, что нынче Кузьминки, которые считались куриным днем. На обед варили кочета во щах, звали на похлебку родственников. А накануне приглашали батюшку, окропить насест, чтобы яички в доме не переводились. Вспомнилась и давняя прибалачка:
Восседайте, гости, кругом,
Полепнее друг ко другу:
Будет петушатинка,
А попу — курятинка.
— Нынче бы, в куриный день Магометке наверняка не поздоровилось бы. За его злую шкоду и неправедность, — на печи вершила свой суд Петровна.
А еще за обедом возбронялось грызть мослы и хрустеть куриными костями — будто бы дурная примета.
А над крышей все скрипела с тонким подвывом старая ветла, и, тревожно слушая ее, Петровна боялась, что не сдюжит она — падет и напрочь разбросает трубу.
viperson.ru

Док. 651414
Перв. публик.: 07.06.00
Последн. ред.: 07.06.12
Число обращений: 0

  • Носов Евгений Иванович
  • admin

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    Наверх