Помост

Вопросы веры

Исповедь бывшей послушницы

Как я уходила в монастырь

Монахиня Михаила (Осипова)

Обычная мирская девушка

У меня по жизни все очень хорошо складывалось с детства: благополучная семья, любимые родители, чудесная бабушка, безмятежная жизнь без особенных трудностей. И жених был, очень хороший парень, и большие планы на будущее, но жили мы без Бога и Церкви, как и многие наши сверстники, воспитанные в атеистическом государстве в советское время.

В общем, была я обычной мирской девушкой, и звали меня Ольга Евгеньевна Осипова. В 1988-м году, в возрасте 19 лет, я случайно попала в Оптину пустынь. После этого вся моя прежняя жизнь закончилась, и началась новая: почти три десятилетия я подвизаюсь в монастыре.

Как я приехала в Оптину

Оптину пустынь только что вернули Церкви, она лежала в руинах

Но расскажу все по порядку. Мои родители очень любили путешествия, романтику, мама работала гляциологом, изучала ледники, папа – геодезист. И мне, по всей видимости, от них перепала любовь к природе. Мне очень нравились походы, и, уже оказавшись в монастыре, я все норовила вырыть в лесу пещеру и подвизаться в одиночестве в лесах, как подвизались монахи в древности.

В Оптину я приехала некрещеной, с такими же некрещеными друзьями, жарким летним днем, в шортах и с гитарой наперевес. Мы тогда понятия не имели, куда едем и что такое монастырь: просто прочитали объявление ВООПИиК. Не знаете, что такое ВООПИиК? Это Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры. Мы, студенты, (а училась я в Московском педагогическом государственном университете), дружно откликались на призывы ВООПИиК об участии в восстановлении старинных особняков и храмов, а Оптину пустынь только что вернули Церкви, она лежала в руинах и нуждалась в помощи.

Мы ехали в автобусе, пели туристические песни, а потом даже читали про Оптину знаменитую книгу Концевича, она тогда была большим раритетом. Нас особенно увлекло описание пруда в скиту. Помню, мы вычитали, что в прежней Оптиной старцы не благословляли послушникам ходить туда в одиночку, так как там случались страхования. Мы ничего про эти страхования толком не поняли, но, конечно, захотели пруд увидеть, и непременно ночью, чтобы уж вышло настоящее приключение.

Оптинская братия первого призыва

Первая Оптинская братия

Приехали в монастырь, который только что начал возрождаться. Братия первого призыва была очень смиренная, полная любви – Господь их призвал, они откликнулись, и Он давал им особенную благодать. Они сразу увидели, что мы духовные младенцы и ничего совершенно не понимаем, но отнеслись к нам с большим терпением, как к младшим сестренкам. За наш совершенно неподходящий для монастыря вид нас не оттолкнули, не заругали, а накормили в трапезной, разместили на ночлег и отнеслись с такой любовью, таким терпением и кротостью, каких мы раньше в миру не встречали, – и это очень поразило нас. Такое воплощение Евангельских заповедей в жизни.

Благодать возрождающегося монастыря, которую давал Господь на руинах, среди крапивы в рост человека, оказалась настолько сильной, что все мы, неверующие и некрещеные молодые студенты, пришли к Богу, покрестились, воцерковились, а многие даже избрали монашеский путь. Очень быстро сами поняли, как правильно следует одеваться в монастыре, сменили шорты на длинные юбки и сарафаны и стали выглядеть вполне благочестиво.

Первый вечер в монастыре

А в первый вечер в Оптиной нас определили на ночлег внутри монастырской ограды, в нынешнем храме преподобной Марии Египетской. До передачи монастыря Церкви там действовало сельскохозяйственное училище, так что храм Марии Египетской был полуразрушен сверху, а нижние, цокольные помещения использовались училищем в качестве мастерских. Братия устроили там две большие паломнические келлии: женскую и мужскую. Вот в женской келлии мы и ночевали на матрасах, прямо на полу.

Юная студентка, с гитарой за спиной, лезет ночью в мужской монастырь через дырку в стене

Но до ночлега мы, конечно, как и собирались, потихоньку отправились на пруд, о котором читали у Концевича. Ничего интересного и страшного там не обнаружили, но возвращались назад уже в полной темноте, и ворота в монастырь оказались закрыты. Мы помнили, что в ограде где-то есть пролом, и пошли вдоль стены, пытаясь на ощупь этот вход найти. Я, как старшая, шла первая. Помню, что заметила: кирпичная стена кончилась, под руками решетка.

Ну, думаю, сейчас тихонько перемахнем через эту решетку – и на свои матрасы. Полезла. Представляете? Юная студентка, с гитарой за спиной (как я петь любила, так и до сих пор регент), лезет ночью в мужской монастырь через дырку в стене. Внезапно вижу свет фонарика. Выходит такой огромный и добродушный послушник и укоризненно мне говорит:

– Барышня, ну зачем же вы через решетку-то лезете?! Ведь это ворота в монастырь, которые я бы и так вам открыл.

Послушания в Оптиной

Восстановление Оптиной пустыни Собиралась я в монастырь на пару дней, в итоге прожила все лето и трудилась на довольно трудных послушаниях. Раньше тяжелее ручки, ложки и гитары ничего в руках не держала, была непривычна к физическому труду, а тут мы помогали разгружать кирпичи, мыли груду посуды – делали все, что нужно.

Когда скит вернули обители, нужно было приводить в порядок скитской храм, где находился музей. Музей выехал, из алтаря повытаскивали стеллажи, а за ними – пыль, паутина, мухи. Все это мы мыли, чистили. Сейчас женщин почти не пускают в скит, только по праздникам святого Иоанна Предтечи, а тогда мы еще толком и не осознавали, какое это счастье: участвовать в возрождении старинного монастыря. Мне дали послушание отчищать изразцовую печку в келлии преподобного Амвросия, и Господь оказал мне такую милость: трудиться в святом месте. Мы были очень благодарны братьям и Богу, позволившим нам прикоснуться к святыне.

Оптинская Пасха, 1990 год. В центре отец Василий (Росляков), крайний справа старец Илий (Ноздрин)

Святое Крещение

Тогдашний отец наместник, архимандрит Евлогий (Смирнов), ныне митрополит Владимирский и Суздальский, благословил окрестить нас в источнике святого Пафнутия Боровского. Купели еще не было, просто такой колодец, сруб. Одним распрекрасным утром, на рассвете, мы, бывшие неверующие советские студентки, приняли Святое Крещение.

Наступила осень, но мне не хотелось возвращаться в Москву и продолжать учебу. Наверное, я бы бросила институт и сразу ушла в женский монастырь, так сильно действовала в нас призывающая благодать, но уже начала понимать, что такое «послушание». Иеромонах Мелхиседек (Артюхин), ныне архимандрит, настоятель храма святых апостолов Петра и Павла – подворья Оптиной пустыни в Москве, благословил меня продолжать учебу и ходить в приходской храм Преображения Господня в Богородском, потому что когда-то в юности сам начинал там петь на клиросе.

Преображенский храм в в Богородском

Чудесная встреча

Мои сверстницы развлекались вовсю, а я не отходила от спасенной бабушкой иконы

Я вернулась в Москву, стала учиться дальше, пришла в этот храм и узнала, что там после пожара в 1954-м году уцелели только Тихвинская икона Пресвятой Богородицы и икона святителя Николая Чудотворца. Тихвинская икона была особо чтимая, перед ней служили молебны. И у меня случилось такое узнавание, такая чудесная встреча!

Я вспомнила, как в детстве уже встречалась с этой иконой. Моя бабушка, 1913 года рождения, росла верующей девочкой, исповедалась, причащалась, как и большинство жителей России в те годы. В 15 лет она исповедалась и причастилась в последний раз, а потом уже начались такие сильные гонения на веру, что позакрывали все церкви в округе. А бабушка еще и замужем была за коммунистом, но веру в душе хранила.

Тихвинская икона Пресвятой Богородицы И вот, когда бабусе моей было уже 80 лет, а мне 11, мы с ней проводили лето в деревне. Она увидела, что соседка смастерила дверцу в хлеву из большой храмовой иконы – Тихвинской Божией Матери. Икона сильно почернела, но можно было разобрать лик. И бабушка выкупила этот образ у соседки за солидные по тем временам для нее, пенсионерки, деньги.

Мы с ней очистили икону от грязи, я в свои 11 лет догадалась проконсультироваться у папиных знакомых художников, как правильно ее реставрировать, и три лета просиживала у этого образа все свое свободное время, очищая его с помощью яичной эмульсии и утюга. Мои сверстницы развлекались вовсю, а я не отходила от спасенной бабушкой иконы. Зачем я, советская пионерка, ничего не понимавшая в вопросах веры, это делала так упорно? Что притягивало меня к святому образу?

До сих пор этого не могу объяснить, но мне кажется, что с той поры Пресвятая Богородица всю мою семью и меня саму покрыла Своим Покровом и ведет нас по жизни.

Покров Пресвятой Богородицы

Как потом мне вспомнилось, я и в Оптину приехала на Тихвинскую, и первый храм, где училась петь на клиросе, был с чтимой Тихвинской иконой.

Мама моя покрестилась на Тихвинскую. Сначала совсем не собиралась креститься – обиделась, когда я в монастырь ушла. Но потом на Тихвинскую приехала в наш монастырь и случайно разговорилась с православным врачом. Эта врач рассказала ей, как умирают неверующие и как умирают православные люди. И мама за пять минут разговора полностью изменилась, такое сильное впечатление произвела на нее беседа. Видимо, так устроила Пресвятая Богородица, что мама покрестилась в этот же день.

Пресвятая покрыла Своим Покровом и мою бабушку. Ей было уже под 90, когда случился инсульт, и ее парализовало. Я уже была в монастыре. Приехала к бабушке, звала к ней священников, но почему-то никого не могла найти, все как-то были заняты. Потом знакомый попросил отца Артемия Владимирова, и он не отказал, приехал к незнакомой старушке, соборовал, исповедал, причастил, и бабушка мирно отошла ко Господу.

Как мы «безнадежно испортились для мира»

Покрестившись, мои подруги и я все же очень хотели сразу пойти в монастырь, мирская жизнь как-то потеряла свою привлекательность для нас. Митрополит Тихон (Шевкунов), побывав в юности в Псково-Печерском монастыре, писал: «Единственное место, где теперь я чувствовал себя хорошо, был храм. Ни друзья, ни развлечения, ни желанная когда-то работа – ничто не касалось моего сердца. Даже книги, даже любимые Достоевский и Толстой не задерживали внимания. Я понял, что совершенно изменился. А может, безнадежно испортился для этого, столь любезного для меня раньше, мира. Открылась другая жизнь, по сравнению с которой все, прожитое мною за двадцать четыре года, не шло ни в какое сравнение».

Вот так и мы, съездив в Оптину, по всей видимости, «безнадежно испортились для мира»… Иногда говорят, что, дескать, в монастырь уходят от несчастной любви. Матушка-игумения по этому поводу замечает:

– Мы ушли в монастырь по счастливой любви – любви к Богу.

Наш духовный отец – старец-схиархимандрит Михаил (Балаев) (1924–2009), подвизавшийся в Троице-Сергиевой лавре, говорил:

– Монахом становится человек не при постриге монашеском, а еще в миру – когда сердце загорается любовью ко Христу.

Печоры

Псково-Печерский монастырь

А тогда мы решили получить благословение старца Иоанна (Крестьянкина) на наш уход в монастырь и отправились в Печоры. Шел 1989 год, и отец Иоанн был очень подвижный, живой, весь белоснежный. Еще он оказался очень открытым, радостным – смотрел на нас, девчонок, так, словно знал нас всю нашу недолгую жизнь. Сразу обнял как родных, и, когда мы ему с порога заявили, что хотим в монастырь, ответил:

– Будете в монастыре, но сначала нужно доучиться! И хорошо бы, чтобы вас благословили на монашество родители, тогда, под покровом родительского благословения, вся ваша жизнь пойдет правильно.

Получишь диплом – и на все четыре стороны!

Старец Иоанн (Крестьянкин) Ожидать от моей мамы благословения на монашество было нереально: она очень хотела, чтобы я закончила институт и получила диплом. И когда я, следуя совету старца, сказала ей, что буду доучиваться, она успокоилась и ответила:

– Вот получишь диплом – и на все четыре стороны!

Мама, конечно, не предполагала, что я на самом деле приму монашеский постриг. Она надеялась, что дочка в скором времени остынет и «выбросит эту дурь из головы». А я была очень ее словами обрадована и позднее радостно объявила отцу Мелхиседеку:

– Батюшка, мама благословила меня в монастырь!

«Деточка, да идите вы, куда хотите!»

А мама решила подстраховаться и отправилась в деканат, попросив там повлиять на дочь. Меня вызвали в деканат и заявили:

– Нам стало известно, что вы собираетесь в монастырь! Государство потратило средства на вашу учебу, и после окончания института вы по советским законам должны отработать в школе три года!

Монахиня Михаила Я ответила, что готова отработать, но сильно расстроилась от того, что моя мечта откладывается еще на три года. В расстройстве зашла в первую попавшуюся мне юридическую консультацию и наивно спросила, как мне быть. В консультации сидели толстые, важные дяди-юристы. Один из них, выслушав мою печальную историю, ласково сказал:

– Деточка, да идите вы, куда хотите! Закон тот давно отменили, так что отправляйтесь в свой монастырь на здоровье и молитесь там за всех нас!

Таким образом, я нашла поддержку в совершенно неожиданном для себя месте…

Как мне пригодилось мое образование

Позднее мне на самом деле очень пригодилось мое педагогическое образование: матушка-игумения посылала меня преподавать «Основы православной культуры» в школе детского приюта и даже в частной школе-интернате, где учились дети из довольно обеспеченных семей.

Я стала учить старшеклассников, несколько избалованных, и очень боялась, что они не захотят слушать начинающего преподавателя. Но дети есть дети, и они тянулись к слову Божьему, задавали много вопросов, слушали с интересом.

«Господи, верни, пожалуйста, наших мальчишек живыми!»

Да, я упоминала, что у меня был жених. Ребята из нашего класса все оказались в Афганистане, были на войне, и он в том числе. Я очень боялась: вдруг его убьют из-за моего желания стать монахиней. Такой у меня был навязчивый помысел. Молилась:

– Господи, я уйду в монастырь, а Ты верни, пожалуйста, наших мальчишек живыми.

Удивительно, что все они действительно чудом остались живы, а мой бывший жених быстро нашел себе другую невесту, чему я была очень рада.

Толгский женский монастырь

Я заканчивала институт в 1990-м году, и как раз собирались открыть женский монастырь в Шамордино, рядом с Оптиной. Пока его не открыли, духовник посоветовал на зимних каникулах съездить в Толгский Свято-Введенский женский монастырь. Мне там очень понравилось, даже появилась мысль после окончания института остаться в этой обители.

Дали мне послушание: читать на трапезе для паломников. Открываю книгу на закладке, а там: «Основание старцем Амвросием Шамординской Казанской Горской женской общины». Это было жизнеописание старца Амвросия Оптинского, еще дореволюционное репринтное издание книги схиархимандрита Агапита (Беловидова), и я каждый день на трапезе этот раздел читала, словно Господь дал мне знак о Шамордино.

«Где там шамординская послушница?»

Шамордино. Казанский собор

А потом духовник благословил меня съездить в Троице-Сергиеву лавру к своему духовному отцу, приснопоминаемому архимандриту Венедикту (Пенькову; 1939–2018), будущему наместнику Оптиной пустыни.

Я подошла попрощаться. Поцеловала руку – она оказалась теплая, живая

Встала в конец очереди на Исповедь, стою, жду – в разноцветной мирской одежде, обычная девушка. Вдруг отец Венедикт, с которым я ранее никогда не встречалась, подзывает меня:

– Где там шамординская послушница? Иди сюда!

Подошла в полном удивлении, а отец Венедикт сразу мне говорит:

– Если хочешь в Шамордино, я тебя благословлю, но сначала обязательно сдай экзамены и получи диплом. Тогда можешь уходить.

Будущий наместник Оптиной пустыни архимандрит Венедикт в библиотеке Троице-Сергиевой лавры

Это было на святого великомученика Георгия Победоносца, и в этот день в Троице-Сергиеву лавру привезли почившего Патриарха Пимена (Извекова) (1910–1990). Я его никогда не видела, но слышала, что он был человеком святой жизни и много пострадал. И я подошла к нему попрощаться и как бы получить его благословение. Поцеловала руку – она оказалась совершенно теплая, живая.

Схимонахиня Серафима Бобкова

Шамординской послушницей меня неожиданно назвала и схимонахиня Серафима (Бобкова), к которой меня и еще одну девушку отправил духовник, чтобы расспросить про старую Оптину. Матери Серафиме было уже около ста лет, жила она в Гомеле у родни, в избушке, которая так вросла в землю, что окно ее находилось на уровне дороги. В молодости старица, тогда еще инокиня Ирина (Бобкова), окормлялась в Оптиной пустыни, была духовным чадом оптинского старца, преподобноисповедника Никона (Беляева) (1888–1931).

Патриарх Пимен В 1931-м году, не страшась опасностей и угрозы собственного ареста, матушка разыскала духовного отца в деревне Валдокурье Архангельской области, куда он был сослан, и нашла его уже угасающим от туберкулеза, покрытого вшами. В таком состоянии он продолжал выполнять свое молитвенное правило, читал Священное Писание, писал письма. Своими заботами матушка скрасила последние дни умирающего.

У матери Серафимы, несмотря на ее годы, был очень светлый и ясный ум. Когда мы запели канон святителя Андрея Критского, она начала нам подпевать, причем знала все ирмосы наизусть, и даже учила нас особому, постовому распеву. По всей видимости, она была прозорлива, поскольку называла нас шамординскими послушницами, которыми мы вскоре и стали. Та девушка, с которой мы вместе ездили к старице, сейчас игумения монастыря, и зовут ее матушка Серафима.

Когда открылся монастырь в Шамордино, старица Серафима (Бобкова) туда приехала и жила там примерно еще полгода. Она наставляла нас, молодых послушниц. Мы все искали какой-то мирской справедливости: почему тут так, почему не эдак, – а она была духовным человеком, учила нас смирению и послушанию.

Шамордино

На Пасху я и моя крестная Людмила, будущая игумения Николая, приехали в Шамордино – так обычно неофициально называют Казанскую Амвросиевскую женскую пустынь рядом с деревней Шамордино, в 12 километрах к северу от Оптиной. Литургию пока не служили, монастырь только начал восстанавливаться, отслужили Пасхальную заутреню, спели как могли, вразнобой. Я к тому времени уже два года пела на клиросе в приходском храме, знала наизусть Пасхальные часы, песнопения, стихиры.

Игумения Никона (Перетягина) (1941–2012) приняла нас хорошо. Будучи мудрым, духовным человеком, она понимала, что мы, новоначальные послушницы, сразу же смириться не сможем, и относилась к нам со снисхождением, а к тем сестрам, кто были постарше, – относилась строже. Мне дали клиросное послушание и вышивание.

Чудесное исцеление

Игумения Никона (Перетягина) Нужно сказать, что у меня с детства болели глаза, зрение падало до минус девяти, и я перенесла в школьные годы несколько операций. После них зрение сначала восстановилось до единицы, но со временем снова упало до минус четырех, но это все-таки было не минус девять.

И вот дали мне вышивать, и я от своей новоначальной ревности вышивала день и ночь, за исключением времени, когда пела на клиросе. А тут начался Великий пост, я работала над черным облачением, напрягала глаза, из-за большого напряжения зрение опять сильно ухудшилось, и я практически ослепла: вышивать не могла, читать не могла, на клиросе ничего не видела.

Матушка Никона благословила меня утром и вечером бегать на источник Казанской иконы Пресвятой Богородицы и промывать глаза. Через неделю мое зрение полностью восстановилось, и я даже совсем сняла очки.

Искушение

Характер я в миру имела довольно строптивый, случалось мне проявлять непослушание и в монастыре. Один раз я просилась по какому-то неважному делу у матушки к родителям, в Москву. Она не отпускала, я ее уговорила, и случилось искушение. Я точно знала, что родители дома, но на мой стук в дверь никто не открывал.

Ночь мне пришлось провести на вокзале, причем я чуть не попала в милицию, хорошо, что милиционеры попались добрые – они отправились со мной выяснять, где я живу. Звоним в дверь – родители открывают и говорят, что все время находились в квартире и никуда не выходили.

Как я собиралась подвизаться в пещере

Меня тянуло в пустыню, я даже выкопала пещерку в лесу, чтобы там подвизаться

Устав в Шамордино с самого начала ввели очень строгий, бывали ночные службы, а днем особенно отдыхать не получалось. На полунощницу приходили все, а потом оставались молиться дальше уже по силам. Хотели, конечно, все сестры, но не у всех имелись силы. У меня по юности сил хватало, а ревности было так много, что я чуть не впала в прелесть: все меня тянуло в пустыню, и я даже выкопала себе пещерку в лесу, чтобы там подвизаться. Если бы не духовник и матушка, я бы, конечно, погибла.

Игумения Никона видела мою чрезмерную ревность и, чтобы хоть как-то меня усмирить, хоть как-то сбавить мои обороты, давала мне послушание выдирать молоденькие березки и траву, которые в то время росли на крыше Казанского собора. Я боялась высоты, но за послушание, да с моей ревностью, мне ничего не было страшно, и я порхала, как птичка, по крыше.

Силы и здоровье имелись, и я пела днем и на ночных службах, а вот вышивать бегала то в лес, то на кладбище, мне там очень нравилось вышивать и молиться в уединении – тихое место над обрывом. Чтобы я по лесам хоть с какой-то пользой бегала, и мое своеволие не так ярко проявлялось, матушка Никона давала мне задание приносить со святого источника воду для алтаря, для больных, потом предлагала выкапывать в лесу деревца, и я приносила рябину и калину и высаживала аллею в монастыре. Все успевала, и матушка меня не очень ругала.

«Пока вы в монастыре – над вами Божий покров»

Старец Михаил Когда мы ездили к нашему старцу Михаилу в Троице-Сергиеву лавру, у меня было понимание, что мы в Шамордино все новоначальные, и ревность наша бывает большей частью не по разуму. Я рассказывала духовнику, как мы усердно подвизаемся, как не спим по ночам, как меня все тянет в пещеру и в лес, но сама понимала, что это все крайности, что можно легко впасть в прелесть. Ожидала, что старец начнет нас ругать, но он не ругал, а с улыбкой говорил:

– Пробуйте все: и пост, и молитву, и ночные труды: в монашестве все пригодится. Не бойтесь, пока вы в монастыре, над вами Божий покров. А вот если выйдете – будете беззащитны.

Меня в монашеском постриге назвали, как и моего духовного отца, – Михаилой. Старец мои походы по лесам всерьез не принимал, а вот вышивание, клирос, иконопись (я начала учиться писать иконы) называл настоящим – «нетщетным делом», даже молитвой.

«Школа будущих инокинь»

Духовник Шамордино, отец Поликарп (Нечипорук), тоже понимал, что мы новоначальные, говорил:

– У нас сейчас здесь школа будущих инокинь.

Вот в этой школе будущих инокинь я и провела 10 лет. А потом уже началась настоящая монашеская жизнь. Господь привел меня в Свято-Никольский Черноостровский женский монастырь, где я подвизалась много лет под духовным руководством моей крестной и духовной матери – игумении этой обители.

Гремячев монастырь

Монахиня Михаила (Осипова) в Свято-Успенском монастыре

Сейчас я старшая сестра Свято-Успенского монастыря, который является подворьем Свято-Никольского и находится в селе Гремячево Перемышльского района Калужской области.

Мы, бывшие послушницы 1990-х, давно повзрослели, выросли. Все эти годы монашеской жизни чему-то меня, конечно, научили, хотя эту науку постигать нужно до конца дней. Духовная жизнь – очень сложная.

Я рассказала все эти истории, вспоминая, как приходило к Богу мое поколение. В юбилейный год 1000-летия Крещения Руси государство наконец повернулось к Церкви лицом и стало возвращать отобранные в годы гонений монастыри. Возрождались старые и возникали новые обители, молодые люди принимали монашеский постриг, совершали неизбежные ошибки, падали и вставали, боролись и не сдавались.

Святой источник Гремячева монастыря

Сейчас, спустя 30 лет, всем моим ровесникам уже 50 с лишним, и именно они являются ядром нынешних монастырей. Возможно, мои рассказы будут интересны, как портрет одной из тех, кто вошел в первый монашеский призыв после многих лет гонений на Церковь.

Сестры нашего монастыря собирают интересные и назидательные истории, и я надеюсь рассказать их вам в ближайшем будущем. Храни Господь!

То, о чем хочу рассказать я, не имеет никакого отношения к вышеупомянутой древней традиции. Сейчас не только в Свято-Никольском Черноостровском монастыре, но и во многих женских монастырях в России существует это современное изобретение под старинным названием: «откровение помыслов». Интересно, что в мужских монастырях это извращение как-то не приживается, видимо тут еще замешана женская психология. У нас в монастыре помыслы открывать нужно было Матушке, и только ей, обязательно перед каждым причастием, то есть раз в неделю в письменном виде. Каждая сестра должна была написать помыслы на бумажке (бумагу для помыслов в любом количестве раздавала монахиня Елисавета, ведавшая канцелярией) и положить эту бумажку в храме в специальную корзиночку, стоящую на подоконнике возле матушкиной стасидии. Когда Матушка была в храме, она обычна была занята чтением этих посланий, сразу же подзывая к себе тех, кого следовало вразумить или наказать.

Буквально сразу после моего приезда в монастырь Матушка сказала мне, что теперь я должна писать ей помыслы. Я была рада этому: хорошо же, когда можно в любой момент посоветоваться с Матушкой, рассказать ей о том, что чувствуешь, получить помощь и поддержку — вначале монашеского пути это особенно важно. Первое время моей монастырской жизни я чувствовала большое воодушевление, с удовольствием ходила на службы и послушания, хоть физически и было тяжело. Я писала о своих ощущениях, делилась с Матушкой своими мыслями, даже самыми сокровенными. Как-то на занятиях Матушка меня подняла и начала вслух при всех рассказывать о том, что я ей написала. Что-то о моих переживаниях во время молитвы. Все это звучало какой-то издевкой, так глупо, сестры улыбались, кто-то даже смеялся. Хотелось провалиться сквозь землю, только бы не слышать, как Матушка цитирует мои слова, которые я писала только ей. Смысл матушкиных слов был такой, что послушницам вроде меня еще рано думать о молитве, а нужно просто больше трудиться на послушании, и Господь все пошлет. Все правильно. Но почему не сказать мне это наедине, зачем выставлять при всех такой дурой, зачем читать всем мои помыслы? Я же писала ей их как исповедь, а исповедь должна оставаться тайной. Для меня это было большим потрясением. Я поняла, что теперь никакого откровения уже быть не может, а врать я не могу. Получается, что писать нечего. И не писала недели две. Конечно, Матушка это заметила.

Меня вызвали к Матушке в покои после вечернего чая. Я как всегда обрадовалась, думая, что это какое-то специальное поручение лично для меня, Матушку я тогда не боялась. Когда я вошла к Матушке в кабинет, она сидела за столом, спиной ко мне. Я сказала обычное: «Матушка, благословите». Она не обернулась, даже не посмотрела на меня, сразу начала очень жестко отчитывать меня, переходя на крик, говорить, что такие сестры, как я, ей в монастыре не нужны, и что она меня выгоняет. На меня напал какой-то ступр, от неожиданности я ничего не могла понять. Оказалось, это все из-за того, что я не пишу ей помыслы, да еще смею причащаться. Я заплакала, пыталась ей объяснить, что просто не могу ничего написать, что это все теперь будет неправдой, я не могу открывать свои помыслы, зная, что в любой момент их зачитают за столом в трапезной между переменами блюд. Когда сестра начинала плакать, Матушку обычно отпускало, не из жалости, просто она очень боялась громких истерик, которые могли закатывать некоторые сестры. Она успокоилась, но поставила меня перед выбором:

— Убирайся из монастыря или пиши помыслы, как все, и меня совершенно не волнует то, как ты будешь это делать.

Я увидела, что ее вообще не волнует, что я чувствую и как я живу. Ее не волновали мои объяснения, мои проблемы, ей это все было до лампочки. Для нее был важен порядок, устав ее монастыря, а людей надо просто приладить к этому механизму и заставить все делать правильно. Приспособился — хорошо, нет — можешь уходить. Она часто повторяла фразу, выдернутую из книжки каких-то афонских отцов: «Исполни или отойди». Ей она очень нравилась.

На следующий день после службы меня вызвали в Матушке.

— Поедешь сегодня в Оптину, можешь пообщаться там с о.Афанасием.

— Благословите, Матушка.

Я была очень рада побыть в Оптиной и снова увидеться с Батюшкой и побежала собираться. Матушка не часто отправляла сестер к их духовникам, такое случалось крайне редко. Она очень доверяла о.Афанасию и была уверена, что он сможет наставить меня на правильный путь послушания.

Мы ехали на газели с монастырским водителем. В Оптиной нам нужно было забрать картошку, а я в это время могла увидеть Батюшку. По этому случаю мне даже отдали на один день мой мобильный телефон. Батюшка уже знал, что я приеду, видимо Матушка его предупредила, что мне нужна помощь и вразумление. Мы сидели на лавочке в лесу возле скита и я пыталась у него выяснить, как же жить дальше. Я рассказала про помыслы и про случай в трапезной, про то, что реальная монастырская жизнь совсем не такая, как ее описывают в книгах. Случай с откровением помыслов в трапезной его сильно удивил и даже рассмешил, у них в Оптиной Пустыни ничего такого не было.

— Ну а как ты хотела? Монашеские искушения нужно перетерпеть. Ну, подумаешь, прочитали. Считай, что Господь испытывает твою гордыню.

— Но дело совсем в другом. Я не могу больше писать эти помыслы. Тут надо писать то, что у тебя на душе, не придумывать же их? А у меня на душе то, что Матушке я теперь не доверяю, я ее боюсь, и многое в монастыре мне кажется неправильным, не могу же я ей это писать?

— Ну, а что, напиши, как есть.

— А смысл? Только опять позориться на занятиях. У нас есть такая сестра, послушница Наталья. Матушка недавно постригла в иночество маму одного монастырского спонсора с именем Николая. Эта бабушка никогда не жила в монастыре и уже была совсем не в своем уме, ничего не соображала. Наташа написала в помыслах, что по ее мнению, это не правильно постригать кого-то за деньги.

— Ну и что?

— Матушка орала на нее целый час на занятиях, довела до слез, потом раздела и отправила на послушание на детскую кухню надолго, без посещения служб и причастия. Наказание за помыслы. Как-то не хочется нарываться лишний раз. И какое же это откровение, если сидишь и думаешь, что бы такое написать, чтобы не наказали?

— Ну ты не пиши Матушке обидных вещей, она же тоже человек.

— Да я вообще ничего не могу писать. Сказано же: «Кому не извещается сердце — тому не открывай его».

— Это все не про нас, современных послушников. А что у вас нет духовника в монастыре? Почему вы Матушке помыслы открываете?

— Матушка даже священникам запрещает открывать помыслы. Только ей.

— Это плохо, что нет духовника. Так во многих монастырях сейчас. Но ты не переживай! Господь все управит за послушание и веру. Пишут же помыслы другие сестры?

Да, сестры писали. И писали много. У некоторых это были целые кипы, состоящие из нескольких плотно исписанных тетрадных листов. Что там обычно писали да еще каждую неделю? Хороший вопрос.

Удивительно, но почти никто не писал о себе. Писали о других, как правило о тех, кто чем-то не угодил.

Работало это здорово. Например сестра-трапезник нагрубила сестре-повару, за то, что та не успела вовремя согреть чай и пришлось разливать холодный. Сестра-повар старше по чину и ей обидно, что какая-то трапезница ей грубит. На следующий день трапезницу вызывают к Матушке, и та ругает ее за то, что она, оказывается, ставит на свою «четверку», где сама ест, самую хорошую еду. ????? Вот так. Или две сестры трудятся на коровнике. Смена почти доделана, осталось только раздать сено. Приходит регент и вызывает одну из них, инокиню, на спевку. Другой, монахине, страшно обидно, что ей придется одной заканчивать работу, и вообще, она тоже клиросная, а ее не позвали. На следующих же занятиях инокиню-певицу снимают с послушания на коровнике и отправляют в ссылку в скит за то, что все время ленится, нарочно недодаивает коров и не справляется с послушанием. Иногда можно было просто намекнуть на то, что ты что-то можешь написать, и это тоже давало определенные привилегии.

Писать что-то о себе было опасно. Инокине Герасиме очень нравилось петь на клиросе, она просто жила этим и соответственно писала Матушке, как для нее это важно. Матушка перестала ставить ее на клирос, а потом и вообще запретила ей туда ходить почти на полгода. Потом м.Герасима поумнела и стала писать о том, как ей хорошо без клироса, как ей нравится просто молиться с остальными сестрами. Матушка ее похвалила за это на занятиях, сказала, что мы все должны таким же образом побеждать свои страсти и снова разрешила ей петь.

Никогда Матушка не разбиралась: кто прав, кто виноват. Виновата была та, которую Матушка считала виноватой, никаких оправданий она не принимала. Только старшие, «верные» Матушке сестры обладали своего рода неприкосновенностью, писать «на них» было бесполезно, пока Матушка сама не решит такую сестру наказать — за непослушание или просто для профилактики. Была одна монахиня Алипия, по прозвищу «Павлик Морозов». У нее вполне официально было такое послушание: выслеживать все и вся и писать. Иногда Матушка журила ее на занятиях, что та «мало стала смотреть за сестрами». В чем тут смысл, и почему эти доносы так важны были для игумении? Очень просто. Все друг за другом следили. Не напишешь ты, напишут на тебя. Ничего в этом огромном монастыре не могло утаиться от игумении. Количеством доносов измерялась верность сестры Матушке. Особо рьяных доносчиц Матушка жаловала чинами — они становились старшими на послушаниях, помощницами благочинной, матушкиными келейницами, старшими в скитах.

Исповедь бывшей послушницы

Глава 1

На улице было уже почти темно, шел дождь. Я стояла на широком белом подоконнике огромного окна в детской трапезной с тряпкой и средством для мытья стекол в руках, смотрела, как капли воды стекают по стеклу. Невыносимое чувство одиночества сдавливало грудь и очень хотелось плакать. Совсем рядом дети из приюта репетировали песни для спектакля «Золушка», из динамиков гремела музыка, и как-то стыдно и неприлично было разрыдаться посреди этой огромной трапезной, среди незнакомых людей, которым совершенно не было до меня дела.

Все с самого начала было странно и неожиданно. После долгой дороги на машине из Москвы до Малоярославца я была ужасно уставшей и голодной, но в монастыре было время послушаний (то есть рабочее всемя), и никому не пришло в голову ничего другого, как только сразу же после доклада о моем приезде игумении дать мне тряпку и отправить прямо в чем была на послушание со всеми паломниками. Рюкзак, с которым я приехала, отнесли в паломню — небольшой двухэтажный домик на территории монастыря, где останавливались паломники. Там была паломническая трапезная и несколько больших комнат, где вплотную стояли кровати. Меня определили пока туда, хотя я не была паломницей, и благословение Матушки на мое поступление в монастырь было уже получено через отца Афанасия (Серебренникова), иеромонаха Оптиной Пустыни, который и благословил меня в эту обитель.

После окончания послушаний паломницы вместе с матерью Космой — инокиней, которая была старщей в паломническом домике, начали накрывать на чай. Для паломников чай был не просто с хлебом, вареньем и сухарями, как для насельниц монастыря, а как-бы поздний ужин, на который в пластмассовых лотках и ведерках приносились остатки еды с дневной сестринской трапезы. Я помогала мать Косме накрывать на стол, и мы разговорились. Это была довольно полная, шустрая и добродушная женщина лет 55, мне она сразу понравилась. Пока наш ужин грелся в микроволновке, мы разговаривали, и я начала жевать кукурузные хлопья, стоявшие в открытом большом мешке возле стола. Мать Косма, увидев это, пришла в ужас: «Что ты делаешь? Бесы замучают!» Здесь строжайше было запрещено что-либо есть между официальными трапезами.

После чая м.Косма отвела меня наверх, где в большой комнате стояли вплотную около десяти кроватей и несколько тумбочек. Там уже расположились несколько паломниц и стоял громкий храп. Было очень душно, и я выбрала место у окна, чтобы можно было, никому не мешая, приоткрыть форточку. Заснула я сразу, от усталости уже не обращая внимания на храп и духоту.

Утром нас всех разбудили в 7 утра. После завтрака мы уже должны были быть на послушаниях. Был понедельник страстной седмицы и все готовились к Пасхе, мыли огромную гостевую трапезную. Распорядок дня для паломников не оставлял никакого свободного времени, общались мы только на послушании, во время уборки. Со мной в один день приехала паломница Екатерина из Обнинска, она была начинающей певицей, пела на праздниках и свадьбах. Сюда она приехала потрудиться во славу Божию и спеть несколько песен на пасхальном концерте. Было видно, что она только недавно пришла к вере, и находилась постоянно в каком-то возвышенно-восторженном состоянии. Еще одной паломницей была бабушка лет 65, Елена Петушкова. Ее благословил на поступление в монастырь ее духовник. Работать ей в таком возрасте было тяжелее, чем нам, но она очень старалась. Раньше она трудилась в храме за свечным ящиком где-то недалеко от Калуги, а теперь мечтала стать монахиней. Она очень ждала, когда Матушка Николая переведет ее из паломни к сестрам. Елена даже после трудового дня перед сном читала что-нибудь из святых отцов о настоящем монашестве, о котором она мечтала уже много лет.

Сестринская территория начиналась от ворот колокольни и была ограждена от территории приюта и паломни, нам туда ходить не благословлялось. Там я была всего один раз, когда меня послали принести полмешка картошки. Послушница Ирина в греческом апостольнике должна была показать мне, где она лежит. С Ириной мне поговорить не удалось, она непрестанно повторяла полушепотом Иисусову молитву, смотря себе по ноги и никак не реагируя на мои слова. Мы пошли с ней на сестринскую территорию, которая начиналась от колокольни и ярусами спускалась вниз, прошли по огородам и саду, который только начинал расцветать, спустились вниз по деревянной лесенке и зашли в сестринскую трапезную. В трапезной никого не было, столы стояли еще не накрытые, сестры в это время были в храме. На оконных стеклах был нарисован орнамент под витражи, через который внутрь проникал мягкий свет и струился по фрескам на стенах. В левом углу была икона Божией Матери в позолоченной ризе, на подоконнике стояли большие золотистые часы. Мы спустились по крутой лестнице вниз в погреб. Это были древние подвалы, еще не отремонтированные, с кирпичными сводчатыми стенами и колонами, местами побеленными краской. Внизу в деревянных отсеках были разложены овощи, на полках стояли ряды банок с соленьями и вареньем. Пахло погребом. Мы набрали картошки, и я понесла ее на детскую кухню в приют, Ирина побрела в храм, низко опустив голову и не переставая шептать молитву.

Поскольку подъем для нас был в 7, а не в 5 утра, как у сестер монастыря, нам не полагалось днем никакого отдыха, посидеть и отдохнуть мы могли только за столом во время трапезы, которая длилась 20-30 минут. Весь день паломники должны были быть на послушании, то есть делать то, что говорит специально приставленная к ним сестра. Эту сестру звали послушница Харитина и она была вторым человеком в монастыре, после м.Космы, с которым мне довелось общаться. Неизменно вежливая, с очень приятными манерами, с нами она была все время какая-то нарочито бодрая и даже веселая, но на бледно-сером лице с темными кругами у глаз читалась усталость и даже изможденность. На лице редко можно было увидеть какую-либо эмоцию, кроме все время одинаковой полуулыбки. Харитина давала нам задания, что нужно было помыть и убрать, обеспечивала нас тряпками и всем необходимым для уборки, следила, чтобы мы все время были заняты. Одежда у нее была довольно странная: вылинявшая серо-синяя юбка, такая старая, как будто ее носили уже целую вечность, не менее ветхая рубашка непонятного фасона с дырявыми рюшечками и серый платок, который когда-то, наверное, был черным. Она была старшая на «детской», то есть была ответственна за гостевую и детскую трапезные, где кормили детей монастырского приюта, гостей, а также устраивали праздники. Харитина постоянно что-то делала, бегала, сама вместе с поваром и трапезником разносила еду, мыла посуду, обслуживала гостей, помогала паломникам. Жила она прямо на кухне, в маленькой комнатке, похожей на конуру, расположенной за входной дверью. Там же, в этой каморке, рядом со складным диванчиком, где она спала ночью, не раздеваясь, свернувшись калачиком, как зверек, складировались в коробках различные ценные кухонные вещи и хранились все ключи. Позже я узнала, что Харитина была «мамой», то есть, не сестрой монастыря, а скорее, чем-то вроде раба, отрабатывающего в монастыре свой огромный неоплатный долг. «Мам» в монастыре было довольно много, чуть ли не треть от всех сестер монастыря. Мать Косма тоже была когда-то «мамой», но теперь дочка выросла, и м.Косму постригли в иночество. «Мамы» — это женщины с детьми, которых их духовники благословили на монашеский подвиг. Поэтому они пришли сюда, в Свято-Никольский Черноостровский монастырь, где есть детский приют «Отрада» и православная гимназия прямо внутри стен монастыря. Дети здесь живут на полном пансионе в отдельном здании приюта, учатся, помимо основных школьных дисциплин, музыке, танцам, актерскому мастерству. Хотя приют считается сиротским, чуть ли не треть детей в нем отнюдь не сироты, а дети с «мамами». «Мамы» находятся у игумении Николаи на особом счету. Они трудятся на самых тяжелых послушаниях (коровник, кухня, уборка) не имеют, как остальные сестры, час отдыха в день, то есть трудятся с 7 утра и до 11-12 ночи без отдыха, монашеское молитвенное правило у них также заменено послушанием (работой), Литургию в храме они посещают только по воскресеньям. Воскресенье — единственный день, когда им положено 3 часа свободного времени днем на общение с ребенком или отдых. У некоторых в приюте живут не один, а два, у одной «мамы» было даже три ребенка. На собраниях Матушка часто говорила таким:

— Ты должна работать за двоих. Мы растим твоего ребенка. Не будь неблагодарной!

Часто «мам» наказывали в случае плохого поведения их дочек. Этот шантаж длился до того момента, пока дети вырастут и покинут приют, тогда становился возможен иноческий или монашеский постриг «мамы».

У Харитины в приюте была дочка Анастасия, совсем маленькая, тогда ей было примерно 1,5 — 2 годика. Я не знаю ее истории, в монастыре сестрам запрещено рассказывать о своей жизни «в миру», не знаю, каким образом Харитина попала в монастырь с таким маленьким ребенком. Я даже не знаю ее настоящего имени. От одной сестры я слышала про несчастную любовь, неудавшуюся семейную жизнь и благословение старца Власия на монашество. Большинство «мам» попали сюда именно так, по благословению старца Боровского монастыря Власия (Перегонцева) или старца Оптиной Пустыни Илия (Ноздрина). Эти женщины не были какими-то особенными, многие до монастыря имели и жилье, и хорошую работу, некоторые были с высшим образованием, просто в сложный период своей жизни они оказались здесь. Целыми днями эти «мамы» трудились на тяжелых послушаниях, расплачиваясь своим здоровьем, пока детей воспитывали чужие люди в казарменной обстановке приюта. На больших праздниках, когда в монастырь приезжал наш митрополит Калужский и Боровский Климент, или другие важные гости, маленькую дочку Харитины в красивом платьице поводили к ним, фотографировали, она с двумя другими маленькими девочками пела песенки и танцевала. Пухленькая , кудрявая, здоровенькая, она вызывала всеобщее умиление.

Пока я отдыхала в Крыму, в Свято-Никольском Черноостровском монастыре в Малоярославце кипели страсти. Сегодня уже в аэропорту Симферополя получила сообщение от Маши, бывшей воспитанницы монастырского приюта «Отрада». Машу я знаю хорошо, как и ее двух сестер. Я еще застала их приюте, когда несла там послушание воспитателя и преподавала биологию. Их мама была тогда послушницей у игумении Николаи. Сейчас они все живут в миру, а их бабушка, монахиня Ефрема, осталась подвизаться в монастыре. М.Ефрему я тоже знаю довольно хорошо, часто была с ней на послушаниях на кухне. Она совсем слепая, но на послушания ходит со всеми, чистит овощи и помогает на кухне.
После того, как Маша написала в моем жж о своей жизни в этом приюте, у ее семьи возникли серьезные проблемы с игуменией Николаей. После угроз м.Николаи и ее сторонников Маша попросила меня убрать ее публикацию. Игумения стала угрожать им в том числе и тем, что выгонит их бабушку из монастыря. И это несмотря на то, что м.Ефрема много лет трудилась в этом монастыре и в скитах до того, как потеряла зрение. Уходить из монастыря она не хочет, боится нарушить обет. Посещать бабушку стало для родственников проблемой.
Сегодняшний рассказ Маши об их посещении бабушки меня потряс. При входе в корпус, где живет м.Ефрема, они с мамой встретили о.Владимира Матвейчука, одного из служащих в монастыре священников и ярых сторонников м.Николаи и ее политики. Батюшка решил воспрепятствовать их посещению бабушки весьма странным образом. Вот рассказ:
__________________________________________________________
«Сегодня с мамой приехали навестить бабушку. Рядом с корпусом, где живет бабушка, стоял о. Владимир. Он поздоровался, сказал «здравствуйте», мы поздоровались в ответ.
Когда мы вошли в корпус, он зашёл за нами.
— Вы куда?
— К бабушке.
— Сюда нельзя, выйдите.
— Мы за бабушкой, нам Матушка Игумения благословила, — ответила я.
— Выйдите! — сказал он еще раз, после чего подошел ко мне и очень грубо схватил. Затрещала футболка, он растянул воротник, потом перехватился за волосы и с силой рванул, стало очень больно. Не отпуская волос, он потащил меня за собой на улицу. Когда я оказалась снаружи, он закрыл дверь изнутри, мама при этом осталась в помещении и её выпроваживать он не собирался. В тот момент она растерялась и не могла ничего сказать. На правом плече после стычки остались ссадины и царапина с кровью.
Через какое-то время я позвонила игумении, сказала, что батюшка поднял на меня руку. Сначала в ее голосе промелькнуло удивление, мол, как так, потом начала убеждать меня в том, что скорее всего я пришла в монастырь с плохими мыслями.
На мои слова, что «я же свободный человек и никто не имеет права поднимать на меня руку», она ответила, что сейчас позвонит батюшке и узнает, что произошло.
В этом же разговоре она конечно же не упустила возможности припомнить мне «а помнишь, как ты… ты тоже не имела права!» и перечислила какие-то эпизоды, в которых я, будучи ребёнком, проявляла непокорность. Предложила придти к ней, а она пока позвонит батюшке.
Мы пришли.
— Ну я позвонила батюшке, ты сама виновата. Он сказал, что ты нахамила.
— Ну конечно, вам так выгоднее думать…
— А знаешь, что мне не выгодно было? Растить и воспитывать вас 12 лет!
Далее разговор зашел в привычное русло, она начала про неблагодарность, какие-то предательства, оставленные в интернете комментарии, что господь меня за это накажет, что я грешная и тд. Что теми комментариями я хотела сделать ей хуже, а получилось
наоборот, её за что-то там наградили. Сказала, что у меня и так вся судьба сломана и ничего хорошего в жизни моей не будет… Явно не те слова, которые должны звучать из уст верующего человека и, как она говорила, «любящей матери».
Потом она говорила, что батюшка к ней никакого отношения не имеет, он относится к епархии, сама с ним разбирайся. Пыталась понять мои намерения, собираюсь ли я кому-то жаловаться. Намекнула, что если я напишу об этом где-либо, то она выпроводит бабушку из монастыря, которую она содержит, за что мы должны ей быть благодарны. Не понятно, правда, о каком содержании идет речь, ввиду того, что бабушка, будучи инвалидом I группы и абсолютно слепой, продолжает работать наравне со всеми.

12 лет, пока я жила в приюте, приходилось терпеть издевательства и унижения и не было возможности что-либо противопоставить, а сейчас ситуация изменилась и терпение подошло к концу. Вернувшись домой я съездила в травмпунт, зафиксировала ссадины и написала заявление в полицию».


________________________________________________________
Можно, конечно, отнестись к этой истории как один мой знакомый, который ответил на все это: «сборище психов-садистов, короче». В чем-то он прав….. Но не все так просто. Это скорее иллюстрация к тому, насколько низко может опуститься человек под давлением системы. Когда я пришла только в этот монастырь в 2010году, этот батюшка там уже служил. Я помню, как он даже спорил с м.Николаей по каким-то вопросам (чего другие отцы себе не позволяли). Потом он уже делал все так, как говорила игумения, смирился вроде бы…. Следующий этап — он стал ее поддерживать, произносить хвалебные речи-проповеди в адрес Матушки-кормилицы-наставницы и тд. И вот, он уже готов даже драться с врагами Матушки до крови… Как говорится: » Ради этого благого дела мы готовы идти до конца».

Исповедь бывшей послушницы — Кикоть Мария

Аннотация

Увлекательнейшие мемуары послушницы Свято-Никольского Черноостровского женского монастыря в городе Малоярославце Калужской областив 2010 — 2014 годах. Шокирующая правда о детском приюте при монастыре, быт послушниц, нравы и взаимоотношения в изолированном женском коллективе, нлп, контроль и подавление горизонтальных связей, матобеспечение, культ личности, трудотерапия, нетрадиционный секс, техники манипулирования сознанием и поведением людей, режим, женские драки в мокрых майках духовное воспитание, сон, особенности православной медицины в виде инъекций намерено загрязненных растворов, теологические диспуты за ложку варенья, культура насилия — всё это, и многое другое скрупулезно запротоколировано и захватывающе изложено в мемуарах Марии Кикоть, которые, по донесениям, планируется издать в виде книги. Холивары в комментах огого! Буйство страстей, разборки между сестрами, и старая шарманка про «oни не конкретно их оскорбили, они всю церковь сразу оскорбили!». По плану все пойдет, старому, как мир, плану агрессивно нападающей защиты: 1. Она — не настоящая. 2. Настоящая, но не поняла. 3. Да, поняла, но по отдельным людям нельзя судить обо всех. 4. Да, можно судить обо всех, но церковь — не только земное, но и небесное. Но мы то знаем, что люди, только люди…

Исповедь бывшей послушницы — oписание и краткое содержание, автор Кикоть Мария, читайте бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки KNIGGER.com

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх