Помост

Вопросы веры

П я чаадаев

Либеральные идеи в творчестве П.Чаадаева, славянофилов, Н.Бердяева

В это время происходит возрождение свободной неподцензурной общественной мысли, издаются нелегальные журналы и монографии. Усилиями Самиздата и Тамиздата советская общественность знакомится, как с достижениями западного либерализма, так и с наследием отечественной либеральной мысли. Практически в 70-е гг. в России произошло возрождение либерального сознания. Между отечественными мыслителями и представителями русского зарубежья разворачивается диалог.

1.2.Особенности российского либерализма

И в прошлом, и в нынешнем столетии российский либерализм представлял собой идеологию “западничества”, направление общественной мысли, которое, признавая особенности исторического пути России, настаивало на принципиальной возможности ее модернизации, развития в ней присущих западному обществу институтов3. Поэтому либерализм — это своеобразный “цивилизационный выбор”, определенная позиция в споре между сторонниками “евразийцев” и “западников”, возобновляемом на каждом витке модернизации в России. Следует заметить, что позиция либералов никогда не заключалась в слепом копировании западных институтов и не предполагала простого переноса западных идей на отечественную почву — упреки оппонентов в обратном не имели под собой оснований. “Западники”, как и “славянофилы”, напряженно искали пути решения российских проблем, они прекрасно сознавали, сколь многим эти проблемы отличаются от европейских, и в либеральных теориях видели скорее предмет для размышлений, чем готовые рецепты.

Что характерно для российского либерализма и в прошлом, и в сегодняшние дни, так это двусмысленность и противоречивость. Наше общество уже смогло преодолеть рамки традиционности, но до сих пор не перешагнуло порог либеральной цивилизации.

Двусмысленность положения либерализма в России заключается прежде всего, в том, что он выступает в форме активности духовной элиты, например, воплощаясь в идеях и текстах теоретиков. Вокруг таких людей всегда концентрировался некий «околоэлитный» слой, тяготеющий к либерализму. Его, в свою очередь окружал относительно широкий круг интеллигенции, который на всем протяжении истории занимал противоречивую позицию: с одной стороны между властью и народом, а с другой – между духовной элитой (включавшей либеральный элемент) и народом. В данном случае интеллигенция ставила в свои задачи переводить почвенные, крестьянские, в основном устаревшие идеи и ценности на тот язык, который получила с весьма ограниченным образованием. Такое образование при всей его поверхности и внутренней противоречивости включало некоторые элементы либерализма, хотя и в значительной степени, вырванные из контекста либеральной культуры.

Для российских либералов установление связи с народной почвой, ее поиск оказались сложной, в некотором смысле неразрешимой проблемой. Либералы всегда нуждались в массовом тяготении к социально-экономическому и культурному развитию, в массовой хозяйственной инициативе, в растущей ценности личности. Вся история русского либерализма полна попыток практического решения этой проблемы главным образом посредством проведения реформ. В истории страны были моменты, когда либералы могли оказывать достаточно сильное влияние на правящую элиту и на каком-то отрезке времени определять внутреннюю политику страны. Смысл проводимых в таких условиях реформ в наиболее общем виде заключался в попытках дать импульс обществу для его движения из промежуточного состояния к либеральной цивилизации, в конечном итоге превратить Россию в либеральную страну с массовой либеральной почвой.

1.3.Либеральные идеи П.Я.Чаадаева

Период правительственной реакции в царствование Николая I ознаменовался творчеством выдающегося русского мыслителя П.Я. Чаадаева. В строгом смысле творчество Чаадаева трудно отнести к какому-либо определенному течению философской и политико-правовой мысли. Однако общая направленность социально–философских воззрений мыслителя позволяет отнести его взгляды как близкие к либеральным.

Пытаясь сформулировать собственную концепцию места и роли России в истории цивилизаций, Чаадаев стремился не просто описать отставание России, но и вскрыть факторы, тормозящие развитие Отечества. Один из них он видел в географической оторванности русского народа, заброшенного «на крайнюю грань всех цивилизаций мира, далеко от стран, где естественно должно было накопляться просвещение, далеко от очагов, откуда оно сияло в течение стольких веков».4

В этом контексте Чаадаев негативно оценивает ту роль, которую сыграла в истории России православная церковь. Он сетовал на то, что, «повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, презираемой этими народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу нашего воспитания». Принятие христианства по византийскому образцу способствовало, по мнению философа, отторжению народов Древней Руси от «всемирного братства», отсюда и слабость России, ее вечное отставание от Запада, изоляция от европейской цивилизации.

Несмотря на то, что Чаадаев считает необходимым для России пройти все те ступени цивилизации, которые прошла Западная Европа, он отводит России особое место в мировом цивилизационном пространстве. «Мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу ни к Востоку».

Историю человечества Чаадаев разделил на период до принятия христианства эпоху «дикого варварства» и «грубого невежества», и после христианства, когда в обществе появился «духовный принцип», а само оно пришло в движение «силой мысли». В новейшей истории общества мыслитель рассматривал политические революции как духовные революции, рождавшие новые мысли и убеждения. Однако революции 1848 1849 г. в ряде европейских стран развенчали политический европейский идеал Чаадаева, заставив иначе взглянуть на особую роль России в европейских делах. В письме к А. С. Хомякову от 26 сентября 1849 г. он отмечал, что России принадлежит особая участь «спасти порядок, возвратить народам покой, внести в мир, преданный безначалию, свое спасительное начало».5

Основным злом русской жизни П.Я. Чаадаев считал крепостное право. Отдававший предпочтение цивилизованным формам организации жизни, увиденным им в Западной Европе, мыслитель переживал за состояние крепостных людей в России. «В России, заключал он, все носит печать рабства нравы, стремления, просвещение и даже вплоть до самой свободы, если только последняя может существовать в этой среде».

Идеи Чаадаева оказали огромное влияние на мыслящую часть российского общества, его духовное и социально-политическое творчество отразилось на всех направлениях общественного движения в России: славянофильстве, почвенничестве, западничестве, либерализме и консерватизме. В «Письмах к будущему другу» (1864) А.И. Герцен подчеркивал, что в 40-х гг. «Чаадаев стоял как-то особняком между новыми людьми и новыми вопросами».

2.1. Основные особенности идеи Бердяева

Идея о России – мысль, которая мучила и Николая Александровича Бердяева, заставила его позднее, на рубеже собственного семидесятилетия, сесть за книгу, посвященную истории этого вопроса, книгу, увидевшую свет за два года до его кончины.

«Я никогда не думал, что мне пришлось испытать особенные преследования и «страдания за идею». Но я все-таки сидел в тюрьме, был в ссылке, имел неприятный судебный процесс, был выслан из моей родины. Это много для философа по призванию» .6

Бердяев, как философ по призванию, в самом деле, внес неоспоримый вклад в развитие философской мысли XX века. Не углубляясь в суть его многообразных философских размышлений, отметим кратко то, что он сделал в этой сфере:

  • развил идею свободы, как изначально предшествующей бытию и Богу;
  • рассмотрел идею творчества, исходящего из изначальной свободы и из нее формирующего бытие;
  • поставил и развил антропологическую идею о человеке-личности, воплощающем собой творческую потенцию свободы;
  • широко осветил идею истории, как формы существования творческой личности, обладающей свободой.

Идея и философия свободы, творчества, человека, истории, а также философия духа противопоставлены были им несвободе (необходимости), пассивности, безличной реальности (коллективизму), хаосу (отрицанию смысла истории), природе (натурализму). Это и есть те основные вопросы, которые он ставил перед собой и решал всю жизнь.

«Персонализм», то есть обостренное чувство самого себя, ценности личности и восприятия мира через себя, – основной этический кодекс Бердяева.

Мысль Бердяева эсхатологична, то есть «завязана» на проблеме итога, конца, результата: для человека, для всего мира. Философское решение проблемы Апокалипсиса занимает его прежде всего. Он размышляет об оправдании христианства, как духовной и исторической силы, и каждого человека, как Божьего дитя и носителя изначальной свободы, определяющей его независимость от мира и общества и оправдывающей его.

Бердяев создает свою философию истории, философию культуры, философию религии, развивает философию человека – антропологию. Он не только создает и строит, но и решает.

Удается или не удается это ему – судить читателю. Но написано Бердяевым много. И многое из написанного – неоднозначно и даже противоречиво.

В любом случае среди обилия многих эмигрантских сочинений или философских произведений, современных Бердяеву, «тон» и стиль его письменной речи – публицистичный, живой, эмоциональный, намеренно «понятный» и направленный непосредственно к читателю, к его «умному сердцу», к его «духовному центру», освобожденный от сухого языка цифр и науки – отличителен с первых строк.

Другой отличительной особенностью Бердяева в его «Русской идее» является многогранное противопоставление человеческих качеств, присущих русскому человеку. Он описывает это следующим образом : «Русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей. Им можно очароваться и разочароваться, от него всегда можно ждать неожиданностей, он в высшей степени способен внушить к себе сильную любовь и сильную ненависть… по поляризованности и противоречивости русский народ можно сравнить лишь с народом еврейским….Противоречивость и сложность русской души, может быть, связаны с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории – Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко – Запад, она соединяет в себе два мира. И всегда в русской душа боролись два начала, восточное и западное…».7

Действительно, много исторических событий повлияло на становление русского народа, как мультикультурного этноса. Это, в первую очередь, своеобразное географическое положение страны. Постоянная экспансия на восток вынужденно обогащала русскую нацию новыми чертами, позаимствованными у более восточных народов. Двойственность русского характера естественным образом связана с положением «меж двух огней» – меж Западом и Востоком. Именно это противоречивое бытие дало началу диалектики души русского человека – скрытности, но при этом открытости, дружелюбности и враждебности, упорному труду и лени, ответственности и безалаберности. Этот список можно продолжнать до бесконечности и фактически, всем этим мы обязаны нашему происхождению и проживанию.

2.2. Смысл русской идеи

«Мировая война остро ставит вопрос о русском национальном самосознании. Русская национальная мысль чувствует потребность разгадать загадку России, понять идею России, определить ее место в мире. Все чувствуют в нынешний мировой день, что Россия стоит перед великими мировыми задачами. Но это глубокое чувство сопровождается сознанием неопределенности, почти неопределимости этих задач. С давних времен было предчувствие, что Россия предназначена чему-то великому, что Россия — особенная страна, не похожая ни на какую страну мира. Русская национальная мысль питалась чувством богоизбранности и богоносности России. Идет это от старой идеи Москвы как Третьего Рима, через славянофильство – к Достоевскому, Соловьеву и к современным неославянофилам. К идеям этого порядка прилипло много фальши и лжи, но отразилось в них и что-то и подлинно народное, подлинно русское. Не может человек всю жизнь чувствовать какое-то особенное и великое призвание и остро сознавать его в периоды наибольшего духовного подъема, если человек этот ни к чему значительному не призван и не предназначен. Это биологически невозможно. Невозможно это и в жизни целого народа.

Россия не играла еще определяющей роли в мировой жизни, она не вошла еще по-настоящему в жизнь европейского человечества. Великая Россия все еще оставалась уединенной провинцией в жизни мировой и европейской, ее духовная жизнь была обособлена и замкнута. Россия все еще не знает мир, искаженно воспринимает ее образ и ложно и поверхностно о нем судит. Духовные силы России не стали еще имманентны культурной жизни европейского человечества. Для западного культурного человечества Россия все еще остается каким-то чуждым Востоком, то притягивающим своей тайной, то отталкивающим своим варварством. Даже Толстой и Достоевский привлекают западного культурного человека, как экзотическая пища, непривычно для него острая. Многих на Западе влечет к себе таинственная глубина русского Востока. Свет с Востока видели лишь немногие избранные индивидуальности. Русское государство давно уже признано великой державой, с которой должны считаться все государства мира и которая играет видную роль в международной политике. Но духовная культура России, то ядро жизни, по отношению к которому сама государственность есть лишь поверхностная оболочка и орудие, не занимает еще великодержавного положения в мире. Дух России не может еще диктовать народам тех условий, которые может диктовать русская дипломатия. Славянская раса не заняла еще в мире того положения, которое заняла раса латинская или германская. Вот что должно в корне измениться после нынешней великой войны, которая являет собой совершенно небывалое историческое сплетение восточного и западного человечества. Творческий дух России займет, наконец, великодержавное положение в духовном мировом концерте. То, что совершалось в недрах русского духа, перестанет уже быть провинциальным, отдельным и замкнутым, станет мировым и общечеловеческим, не восточным только, но и не западным. Для этого давно уже созрели потенциальные духовные силы России.

ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ ОСОБЕННОСТЯХ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА

Сам вопрос о либерализме как русском явлении сразу требует существенных оговорок.

Первое. Оправдывают ли особенности русской жизни развитие либеральных идей? Не являются ли эти идеи лишь имитацией западного («подлинного») либерализма во враждебном ему таежно-лесостепном окружении, где экстремальное выживание изначально являлось социальной нормой? Какой же либерализм может быть в колхозе?

Второе. Имеет ли русский либерализм общественную основу, историческую почву? Либералы в России периодически оказывались в ситуации, когда должны были противостоять основному двигателю русской жизни – государству. С точки зрения государства, противостояние государству – это предательство, разинщина, ересь. При этом противостоять государству на Руси возможно, лишь обвинив его в отступничестве от прежнего истинного пути и подняв знамя реванша, консервативное знамя. Таковы князь Курбский, Гришка Отрепьев, боярыня Морозова и Емельян Пугачев. Пафос русской оппозиционности: «Царь-то, говорят, не настоящий!» Неужели большевистское «все поделить» – лозунг, устремленный в будущее? Скорее уж наоборот – в каменный век. Лишь воссоздание государственности обеспечило большевизму возможность движения вперед.

Третье. Не имея значительной поддержки в стране, русский либерализм, как правило, существовал лишь в двух видах: либо как секуляризованный моральный протест в эпоху ослабления духа и разрушения «устоев», либо как корыстное жонглирование словесными формулировками с целью «ловли рыбки в мутной воде». Впрочем, о последнем и говорить не стоит. Интересен именно искренний либерал.

С чего начинается классический европейский либерализм? С прав индивида: «Не трожь меня и мое»! Индивидуализм обеспечивается политическими свободами и неприкосновенностью частной собственности. Либерализм как идея и учение вырастает в начале XIX века на органике эпохи Просвещения, но добавляет к его идеям представление о неограниченном общественном прогрессе. Много свободы не бывает – классический либеральный принцип. Религиозные и философские акценты сменяются на политические, идеал совершенного человека – на идеал свободного гражданина. Совершенствование становится сугубо личной проблемой, нечто сродни аппендиксу. Сопутствующие политическому либерализму антиклерикализм, агностицизм, позитивизм, наконец бытовая «раскрепощенность» и многое другое формируются в ходе побед, одерживаемых на политическом фронте. Конечная цель – общество, состоящее из многочисленных меньшинств.

А что же в России? Понятие «либерал» в России изначально было крайне размыто. Императрица Екатерина II, а также ее просвещенные оппоненты из дворянской среды, конечно, не исповедовали либеральных идей и вовсе не стремились к упразднению сословного строя. Исправление и усовершенствование нравов, по их мнению, должны были предшествовать любым преобразованиям. «Вольности» – лишь условие улучшения нравов и укрепления социального порядка. Император Александр I принадлежал не либерализму в его западном смысле, а идеям Просвещения, для реализации которых в масштабах страны им, как известно, было создано целое министерство – Министерство народного просвещения. Просвещенным консерватором являлся М.М. Сперанский, размышлявший над совершенствованием нравов путем государственного реформирования, но он вовсе не скрывал своих взглядов на человеческую природу: «Мир во зле лежит; человек есть великий грешник на земле». Программа декабризма основывалась на принципах Великой Французской революции, но, строго говоря, не была собственно либеральной. Если Никита Муравьев и мечтал о политических правах для самых богатых, то Павел Пестель грезил революционной диктатурой и считал «аристокрацию богатств» величайшим злом. В декабристском движении зародилась столетняя история русского освободительного движения, в котором социалистическая и анархическая составляющие всегда будут превалировать над либеральной.

П.Я. Чаадаев – политический диссидент, но не может быть назван собственно либералом; философская доктрина его включает идею прогресса, но в целом консервативна. Чаадаев, прежде всего, выступал за развитие образования и религиозное просвещение народа; отмена крепостного права, по его мнению, была необходима «в особенности» в интересах нравственного развития. По поводу характера того образования, которое Петр Яковлевич считал важным привнести в Россию, он писал так: «Образование, позаимствованное не из внешних сторон той цивилизации, которую мы находим в настоящее время в Европе, а скорее от той, которая ей предшествовала и которая произвела все, что есть истинно хорошего в теперешней цивилизации». «Либерал» Чаадаев выступал адептом средневековья. «Правительство все еще единственный европеец в России», – писал Чаадаеву А.С. Пушкин. «Либералу» А.С. Хомякову был близок английский консерватизм (торизм), и он сетовал на постепенное полевение «ториев». Русские западники могли бы быть названы первыми русскими либералами, но сам западнический кружок 1840-х годов оказался слишком разнолик, а впоследствии именно из него вышли социалист А.И. Герцен и анархист М.А. Бакунин.

Либерализм изначально был усвоен русским общественным движением в форме либерального консерватизма («охранительного либерализма»). Политическая программа этого направления в основе своей никогда не была самодостаточной и являлась развитием консервативного мировоззрения, его приспособлением к изменяющимся историческим обстоятельствам. Прогресс и свободы выступали относительными ценностями и средствами сохранения государственных и общественных «основ». Либеральный консерватор настаивал на творческом развитии «органических начал», что требовало высвобождения отдельной личности, создания условий для ее самостоятельного существования и деятельности. Развитие «нравственной личности» – первоочередная задача либерального консерватизма. Один из выдающихся представителей этого направления А.Д. Градовский писал: «Для человека с волею, разумом и сердцем всегда будет дорого слово старого философа – perfice te! (совершенствуй себя)».

«Охранительные начала в каждом обществе почерпываются не из теории, а из действительности; они даются историческим развитием народа и настоящим его состоянием», – писал правовед и философ Б.Н. Чичерин. Либеральный консерватор в России не мог быть далек от государственной власти, иначе он терял свою общественную значимость. «Отличительная особенность русской истории в сравнении с историею других европейских народов состоит в преобладании начала власти», – отмечал Чичерин. Правительство рассматривалось как основная творческая сила, и либеральный консерватор состоял на службе – был чиновником, профессором («чиновник по ведомству Министерства народного просвещения»), околоправительственным публицистом или составлял немногочисленную аристократическую «оппозицию Его величества». Именно следование государственному долгу укореняло либерального консерватора в русской среде. Радикалам и революционерам такое поведение всегда казалось слабостью. Именно поэтому в первоначальном смысле слова «либеральный» в России означало «мягкий, податливый».

«Освободительный» (радикальный) либерализм вышел в России на первый план только в начале ХХ века. Упразднение самодержавия стало его главным лозунгом. Основной опорой этого течения, как и у социалистов, стала интеллигенция. Русская буржуазия в целом была консервативнее. Радикальными либералами среди помещиков были те, кто не смог приспособиться к новым экономическим обстоятельствам и вел свое хозяйство рутинными, вовсе не новаторскими способами. Им было некогда заниматься такими мелочами. Принцип частной собственности не стал для радикальных либералов чем-то важным.

Перед партийными программами изначально ставились декларативные, пропагандистские задачи. «Освободительный» либерализм, прежде всего, доктрина, идейное основание партийности. Ради «чистоты принципов» радикальный либерал отказывался от повседневной общественной практики, терял обучаемость. Роль оракула, за редким исключением, всегда была предпочтительнее для либерала, нежели роль труженика. Миф об освобождении «всех и каждого» порождал деструктивность политического поведения. Кроме того, принципиальный декларативный демократизм (анти-аристократизм) радикального либерализма нивелировал представление о необходимости личных свобод в пользу свобод общих, освобождения «всех» от «полицейской опеки государства». При этом программные разработки радикального либерализма обычно касались отдаленной политической перспективы и гораздо меньше соотносились с реалиями современной им эпохи, насущными интересами большинства российского общества.

Русский радикальный либерал не искал компромисса с властью, он считал ее беспринципной, а действия ее представителей – аморальными. И в первую очередь – в силу несоответствия самодержавия представлениям самих либералов о прогрессе. Конституционно-демократическая партия (основная радикально-либеральная партия в России в начале ХХ века) приняла активное участие в революционных событиях. Лидер кадетов П.Н. Милюков писал: «Мы хорошо понимаем и вполне признаем верховное право революции как фактора, создающего грядущее право в открытой борьбе с историческим правом отжившего уже ныне политического строя».

Подобный революционный настрой не означал, что радикальные либералы были для России некоей «внешней силой». Они были вполне укоренены в русской действительности – не своей доктриной, аповедением: готовностью выступать под утопическими лозунгами в расчете на свою способность возглавить страну. Утопизм рассматривался как преддверие политической гениальности, оппозиционность – как хороший тон.

Стремление к политическим пророчествам, учительству, особое внимание к формальной «чистоте принципов», неуступчивость, часто доходившая до бескомпромиссности, которая так мешает здоровому прагматизму деятельного творчества, – вот основные особенности российских радикальных либералов. Идеи – вроде западные, а идеал поведения – протопоп Аввакум…

Взгляды Чаадаева

План

Введение

1.Биография Чаадаева.

2. Чаадаев глазами современников

3. Учение Чаадаева о бытии

4. Гносеология Чаадаева

5. Исторические воззрения Чаадаева

6. Взгляды Чаадаева на религию

7. Отношение современников к мировоззрению Чаадаева.

Заключение

Введение

Петр Яковлевич Чаадаев (1794 — 1856) — крупнейший русский мыслитель, автор оригинального философского трактата, в котором соединились глубокие философские размышления и резкая критика отсталости России. Свой философский трактат, который П. Я. Чаадаев назвал «Философические письма», он создал в период 1829 -1831 гг. Это сочинение является главным трудом его жизни. Значение Чаадаева в истории русской общественной мысли определено, главным образом, воздействием именно этого сочинения, особенно первого письма, единственно прижизненно опубликованного из написанных восьми. Кроме этого творческое наследие Чаадаева представлено также многочисленными статьями и письмами.

Необходимо начать с характеристик, данных Чаадаеву его современниками, чьи высказывания интересны сами по себе уже тем, что принадлежат перу выдающихся представителей общественной мысли XIX в.

1. Биография Чаадаева.

Петр Яковлевич Чаадаев рано лишившись родителей, он вместе с братом Михаилом остался на руках тетки, кн. А. М. Щербатовой (дочери известного нам историка и писателя XVIII века), которая вместе со своим братом, кн. Щербатовым дала обоим мальчикам тщательное воспитание. В 1809-м году Чаадаев поступил в Московский Университет, в 1812-м году поступил в военную службу, принимал участие в войне с Наполеоном. В 1816-м году познакомился с Пушкиным (тогда еще лицеистом) и стал, до конца его жизни, одним из самых близких его друзей. Чаадаев принадлежал к родовой знати России. Его дед по материнской линии — князь М. М. Щербатов, автор памфлета «О повреждении нравов в России», консервативной утопии «Путешествие в Землю Офирскую» и диалога «О бессмертии души». Получив превосходное домашнее образование (в качестве учителей приглашались даже профессора университета), Чаадаев развивался чрезвычайно быстро, рано обнаружив прямой и твердый характер, чрезвычайное чувство своего достоинства. В начале 1821-го года Чаадаев бросил военную службу, — о чем существует тоже несколько легендарных рассказов, до конца еще не выясненных в их реальном основании. В годы до 1823-го у Чаадаева произошел первый духовный кризис — в сторону религиозную. Чаадаев, и до того времени много читавший, увлекся в это время мистической литературой; особенное влияние имели на него сочинения Юнга Штиллинга. Здоровье его пошатнулось вследствие чрезвычайной духовной напряженности, и ему пришлось уехать за границу для поправления здоровья, где он оставался до 1826-го года (что его спасло от гибели, так как он был чрезвычайно близок с самыми видными декабристами). По возвращении из-за границы Чаадаев был арестован, но вскоре освобожден и смог вернуться в Москву, где он пережил второй кризис — на несколько лет он сделался совершенным затворником, весь уйдя в очень сложную мыслительную работу. В эти годы (до 1830-го года) полнейшего уединения у Чаадаева сложилось все его философское и религиозное мировоззрение, нашедшее (в 1829-м году) свое выражение в ряде этюдов, написанных в форме писем, — с вымышленным адресатом. Раньше предполагали, что письма были написаны некоей г-же Пановой, теперь доказано, что она вовсе не была адресатом. Чаадаев просто избрал эпистолярную форму для изложения своих взглядов, — что было тогда довольно обычно. Письма эти долго ходили по рукам, пока один предприимчивый журналист (Н. И. Надеждин), бывший редактором журнала «Телескоп», не напечатал одного из писем. Это было в 1836-м году; письмо было напечатано не по инициативе Чаадаева, хотя и с его согласия. Письмо произвело впечатление разорвавшейся бомбы — суровые, беспощадные суждения Чаадаева о России, мрачный пессимизм в оценке ее исторической судьбы поразили всех. Хотя письмо давно ходило по рукам, но тогда оно вовсе не вызвало такой реакции; когда же оно было напечатано, это произвело впечатление «выстрела, раздавшегося в темную ночь» (Герцен). Небольшая группа радикальной молодежи (как Герцен) была, можно сказать, воодушевлена смелостью обличении Чаадаева, была взволнована силой и величавой грозностью их, — но огромная масса русского общества восприняла письмо иначе. Даже либеральные круги были шокированы, в консервативных же кругах царило крайнее негодование Правительство, как уже мы упоминали, немедленно закрыло журнал, редактора выслали из Москвы, цензора отставили от должности, — сам же Чаадаев, как он позже сам говорил, «дешево отделался», — он был официально объявлен сошедшим с ума. Каждый день к нему являлся доктор для освидетельствования; он считался под домашним арестом, имел право лишь раз в день выходить на прогулку… Через полтора года все стеснения были отменены (под условием, чтобы он «не смел ничего писать»). Чаадаев до конца жизни оставался в Москве, принимал самое деятельное участие во всех идеологических собраниях в Москве, которые собирали самых замечательных людей того времени (Хомяков, Киреевский, Герцен, К. Аксаков, Самарин, Грановский и др.).Во время Отечественной войны 1812 г. — в действующей армии. Он участник Бородинского сражения, сражения под Кульмом. Еще до войны, интересуясь философскими проблемами, Чаадаев, блестящий гусарский офицер, был занят поисками истинного миропонимания. Он вступает в масонскую ложу «Соединенных друзей», становится даже «мастером», но разочаровывается в масонстве и в 1821 г. покидает это тайное общество. В том же году Чаадаев дает согласие И. Д. Якушкину вступить в другое тайной общество — декабристское общество «Союз благоденствия».

2. Чаадаев глазами современников

Чаадаев — ключевая фигура русской общественной жизни 30-х годов. Первое «Философическое письмо», которое было опубликовано в 1836 г. в московском журнале «Телескоп», по отзыву Герцена, «потрясло всю мыслящую Россию». Ротмистр в отставке, Чаадаев был безупречно храбр: он обладал и храбростью солдата, и отвагой мыслителя. Чаадаев был зачинателем идейных споров и их непременным участником в течение более четверти века. После его смерти А. С. Хомяков, неуступчивый чаадаевский оппонент, дал исторически точную оценку места Чаадаева в русском обществе: «Почти все мы знали Чаадаева, многие его любили и, может быть, никому не был он так дорог, как тем, которые считались его противниками. Просвещенный ум, художественные чувства, благородное сердце — таковы те качества, которые всех к нему привлекали. Но в такое время, когда, по-видимому, мысль погружалась в тяжкий и невольный сон, он особенно был дорог тем, что он и сам бодрствовал и других пробуждал, — тем что в сгущавшемся сумраке того времени он не давал потухать лампаде и играл в ту игру, которая известна под именем «жив курилка». Еще более дорог он был друзьям своим какою-то постоянною печалью, которою сопровождалась бодрость его живого ума».

В Москве 1830-х годов Чаадаева привыкли видеть рядом с Михаилом Орловым. «Первые лишние люди, с которыми я встретился», — писал о них Герцен. Высказывание острое, но неверное. Ветераны 1812 года, победители Наполеона, Орлов и Чаадаев служили примером «юной Москве», их непримиримая оппозиция николаевской эпохе была непростым общественным делом. До конца дней они выступали против «разнузданного патриотизма» (слова Чаадаева). В печальные для России месяцы Крымской войны Чаадаев немногими афоризмами изложил полный достоинства символ веры. Он как бы подводил итог своему общественному служению: «Слава богу, я ни стихами, ни прозой не содействовал совращению своего отечества с верного пути. — Слава богу, я не произнес ни одного слова, которое могло бы ввести в заблуждение общественное мнение. — Слава богу, я всегда любил свое отечество в его интересах, а не в своих собственных.- Слава богу, я не заблуждался относительно нравственных и материальных ресурсов своей страны. — Слава богу, я не принимал отвлеченных систем и теорий за благо своей родины.- Слава богу, успехи в салонах и в кружках я не ставил выше того, что считал истинным благом своего отечества. — Слава богу, я не мирился с предрассудками и суеверием, дабы сохранить блага общественного положения — плода невежественного пристрастия к нескольким модным идеям».

У себя дома на Новой Басманной, где он принимал по понедельникам, в литературных салонах Елагиной и Свербеевых, в московских гостиных Чаадаев неизменно был, по словам Вяземского, «преподавателем с подвижной кафедры», проповедником «новых идей», которые он облекал в безупречно-изысканную форму.

3. Учение Чаадаева о бытии

Чтобы наглядно представить себе основные идеи философской системы Чаадаева, обратимся сначала к его учению о бытии.

По мнению Чаадаева мир есть результат, творческий продукт «идей», «бога». Понятие бога у Чаадаева не тревиально богословское. С одной стороны, бог — это не «личность», а безграничные творческие силы, «разум», «духовная сушность вселенной», высшее мировое сознание, которое он выдавал за первоначало и первопричину всего сущего, за силу, стоящую над реальным миром. С другой стороны, бог — «субъект» в толковании его сущности христианской догматики.

Уместно отметить, что в своих философских размышлениях Чаадаев под богом постоянно имел в виду идеальное первоначало мира, «идею», «высший разум» и тому подобное. Однако, когда он излагал вопросы религии — в его понятии бог — христианская мифологическая личность.

Бытие, считал Чаадаев, является порождением бога, его производным. Он различал три формы бытия: материальное бытие или бытие природы; историческое бытие людей, или социальное бытие; духовное бытие. Последняя форма бытия предшествует первым, и фактически является их субстанциальным началом и ближайшей причиной. Духовное бытие — сила активная, ее значение у Чаадаева часто отождествляется с понятием абсолютного закона. В духовном бытие он видит единство мира.

Здесь легко прослеживается близость Чаадаева к объективному идеализму Гегеля, на что указывали не раз многие историки русской философии. Сам же Чаадаев неоднократно подчеркивал свою враждебность к гегелевской философии и свои симпатии к философии Платона и раннего Шеллинга.

Предпочтение, которое он отдавал Платону и Шеллингу по сравнению с Гегелем, недостаточно считать недоразумением. Оно свидетельствует о явном недопонимании Чаадаевым всего аспекта истории объективно идеалистической философии, всей «линии Платона».

Итак, духовное бытие является, по Чаадаеву, порождением идей бога. Оно доминирует над бытием материальным, вещественным. Духовное бытие, хотя и воздействует на бытие природы, в котором раскрывается всеобъемлющая сила, «высший разум», все же они сливаются воедино лишь в историческом и социальном бытии: разум и человек не чужды друг другу, поскольку лишь люди, в отличие от животных, способны мыслить.

4. Гносеология Чаадаева

Взгляды Чаадаева на познание человеком окружающего мира наиболее ярко выражены в «Отрывках» 1829-1831 годов и в «Философических письмах». Отдельные высказывания по вопросам гносеологии встречаются в «Апологии сумасшедшего», а также в статьях и переписке.

Большую роль в познании Чаадаев отводил разуму, мышлению. Наука, утверждал он, немыслима без обобщений, теории, без философии. Рациональное и эмпирические в «обычном» познании должны идти вместе.

Он писал, что в нашем познании мы пользуемся мировым разумом. Считал единичное сознание человека ограниченным в возможностях всесторонне исследовать сущность бытия. Чаадаев указывал на столкновение сознаний как на средство углубления познания истины. Именно это столкновение сознаний ведет к «рассеиванию» и «скрещиванию» мыслей, т.е. составляет тот процесс, который порождает, по мнению Чаадаева, «общее сознание».

Таким образом, идеи Чаадаева: «мысль человека есть мысль рода человеческого», «сознание человека — продукт общественного разумения» — были не лишены противоречивости, двойственности.

В прямой связи с этими идеями Чаадаева находилась его попытка определить особенности национальных сознаний народов Запада и Востока. Он считал нацию неким совокупным индивидом и потому полагал, что кроме особенностей индивидуального разума свои отличительные черты имеет дух национальный: в Англии — одна действенная является наружу, а «мысль рассудка, мысль спокойная хранится в святилище связей семейных или во внутренности души»; в Германии — «плавают на Океане отвлечений»; на Востоке — в Китае и в Индии «смешивают воображение с рассудком». Особенностью сознания русских, по мнению Чаадаева, всегда являлось предпочтение чувствам по сравнению со строгим мышлением, часто угадывание, а не изучение, прерывность вместо постепенности, отсутствие «живых традиций». В этих свойствах русского сознания он видел и недостатки дворянства.

5. Исторические воззрения Чаадаева

Самый большой резонанс как среди современников, так и среди потомков вызвали после опубликования первого «Философического письма» в «Телескопе» взгляды Чаадаева на историю. У всех на устах были его слова: «…мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось. Давная связь человеческих идей в преемстве поколений и история человеческого духа, приведшие его во всем остальном мире к его современному состоянию, на нас не оказали никакого действия.» И далее он продолжает: «Я должен был показаться вам желчным в отзывах о родине: однако же я сказал только правду и даже еще не всю правду. Притом, христианское сознание не терпит никакого ослепления, и менее всех других предрассудка национального, так как он более всего разделяет людей.» Осмысление исторического пути Чаадаевым, предназначения России — в столь непривычной форме — произвели шоковое впечатление на современников. Россия была впервые у Чаадаева осмыслена в категориях новейшей европейской историософии. И вот здесь-то Чаадаев увидел пародоксальные вещи: весь путь России не укладывался в философские модели — одни факты противоречили другим, отсутствовало все то, что историк обнаруживал в жизни европейских стран. Хаос, неорганизованный мир, детские подражания Западу, не затрагивающие рельных рычагов жизни, — таков путь России, нарисованный Чаадаевым. Если история Запада — это история одной семьи, то смертный грех русской истории заключен в отвержении принципа единства.

Эта концепция не оставляет равнодушными и наших современников. Так, история каждого народа, считает Цимбаев Н. И., которому выпало играть мировую роль, не только поучительна, но и исключительна, а путь, им пройденный, не может быть определен иначе, как «свой» или «особенный». Чаадаевское «исключение» и «российская исключительность» не синонимичны, и не многое можно добавить к старой пушкинской критике: «…ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал».

6. Взгляды Чаадаева на религию

Хотелось более подробно остановиться на религиозном аспекте его философии, который является составной частью взглядов Чаадаева на бытие и историю. Но оригинальность его концепции по этому вопросу достойна отдельного упоминания.

Философские взгляды Чаадаева испытывали сильнейшее влияние идей французской католической философии. Лишь с возникновением христианского общества начинается, как пишет Чаадаев, истинный путь истории. Видя смысл хритианства в единстве, Чаадаев должен был теоретически признать истинной религией католичество. Символом этого единства является папа. Институт папства для Чаадаева не подлежит сомнению, именно здесь он видит несколько благодетельных для Европы элементов. Во-первых, устойчивость западного мира ставится им в прямую зависимость от непрерывности передачи истины в ряду сменяющих друг друга первосвященников. Во-вторых, как полагал Чаадаев, разделение светской и духовной власти в странах Европы имело большой социально организующий смысл: с одной стороны, двуполярность общества давала большую духовную независимость, а с другой — определила активную социальную роль католичества.

Тем не менее сам Чаадаев занимал сложную личную позицию в отношении к католичеству. Для него католическая религия, основанная на единстве, есть истинная религия, однако ради этого принципа единства и не нужно обнаруживать своих убеждений открыто, перед лицом общественности. Не желал он и проповеди католицизма в России, так как полагал, что ближайшей задачей его родины является «оживление» веры вообще. По его мнению, именно вера должна стать средоточием всей жизни, ибо конечной и идеальной целью для Чаадаева было слияние православия со «старым христианством», т.е. с католичеством.

7. Отношение современников к мировоззрению Чаадаева

Взгляды Чаадаева проделали сложную эволюцию. К моменту появления в печати «Философического письма» от отошел от некоторых его крайних утверждений. В памяти русского общества он ставался прежде всего как строгий обличитель казенного патриотизма.

В политическом плане концепция первого Философического письма» была направлена против российского абсолютизма. Чаадаев стремился показать ничтожество николаевской России в сравнении с Западной Европой. Именно эта сторона чаадаевской статьии привлекла наибольшее внимание статьи и привлекла наибольшее внимание в 1836 г. «Былое и думы» Герцена великолепно передают превыевпечатления от чтения «Философического письма»: «Летом 1836 года я спокойно сидел за своим письменным столом в Вятке, когда почтальон принес мне последнюю книжку «Телескопа»…

Со второй, третьей страницы меня остановил печально-серьезный тон; от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишет только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие; жизнью, и не теорией доходят до такого взгляда… Читаю далее — «Письмо» растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на средце.

Я раза два останавливался, чтоб отдохнуть и дать улечься мыслям и чувствам, и потом снова читал и читал. Это напечатано по-русски, неизвестным автором… Я боялся, не сошел ли я с ума».

Герцен ценил «Философическое письмо» именно как политический документ эпохи, как вызов николаевскому самодержавию. В работе «О развитии революционных идей в России» он утверждал: «Сурово и холодно требует автор от России отчета во всех страданиях, причиняемых ею человеку, который осмеливается выйти из скотского состояния. Он желает знать, что мы покупаем такой ценой, чем мы заслужили свое положение; он анализирует это с неумолимой, приводящей в отчаяние проницательностью,а закончив эту вивисекцию, с ужасом отворачивается, проклиная свою страну в ее прошлом, в ее настоящем и в ее будущем… Кто из нас не испытывал минут, когда мы, полные гнева, ненавидели эту страну, которая на все благородные порывы человека отвечает лишь мучениями, которая спешит нас разбудить лишь затем, чтобы подвергнуть пытке? Кто из нас не хотел вырваться навсегда из этой тюрьмы, занимающей четвертую часть земного шара, из этой чудовищной империи, в которой всякий полицейский надзиратель — царь, а царь — коронованный полицейский надзиратель?»

Историко-философская сторона концепции Чаадаева была чужда Герцену. Безотрадный чаадаевский пессимизм, неверие в русский народ, котолические симпатии, насильственное отмежевание России от Европы Герцен не принял: «Заключение, к которому пришел Чаадаев, не выдерживает никакой критики».

Многие представители либеральной общественности официальное противопоставление России и Европы приняли не сразу. На рубеже 1820-1830-х годов они продолжали высказываться за европеизацию русской жизни. Об этом не раз говорили «любомудры», продолжавшие традиции веневитинского кружка. Обыгрывая особенности русского календаря, Шевырев в 1828 г. писал в «Московском вестнике»: «Потребен был Петр I, чтобы перевести нас из 7-го тысячелетия неподвижной Азии в 18-е столетие деятельной Европы, потребны усилия нового Петра, потребны усилия целого народа русского, чтобы уничтожить роковые дни, укореняющие нас в младшинстве перед Европою, и уравнять стили». В стихах молодого Шевырева воспет Петр I, поставлена тема России, которой поэт сулит великое будущее, но чье настоящее вовсе не радужно. В стихотворении «Тибр» (1829) сопоставление России — Волги и Европы — Тибра завершается торжеством как Тибра («пред тобою Тибр великий плещет вольною волной»), так и Волги («как младой народ, могуча, как Россия, широка»). примечательна мысль о несвободе России — Волги, скованной «цепью тяжкой и холодной» льда (образ, близкий Тютчеву).

В статье «Девятнадцатый век» И. В. Киреевский скорбел, что «какая-то китайская стена стоит между Россиею и Европою… стена, в которой Великий Петр ударом сильной руки пробил широкие двери», и ставил вопрос: «Скоро ли разрушится она?» Вопреки официальной идеологии, он писал: «У нас искать национального, значит искать необразованного; развивать его на счет европейских нововведений, значит изгонять просвещение; ибо, не имея достаточных элементов для внутреннего развития образованности, откуда возьмем мы ее, если не из Европы?»

Не принимая официального восхваления прошлого, настоящего и будущего России, либералы не были согласны и с чаадаевским утверждением о неисторичности русского народа, об отсутствии у него богатого исторического прошлого. Видимо, один из самых ранних откликов на «Философическое письмо» принадлежит П. В. Киреевскому, который 17 июля 1833 г. писал поэту Языкову: «Эта проклятая чаадаевщина, которая в своем бессмысленном самопоклонении ругается над могилами отцов и силится истребить все великое откровение воспоминаний, чтобы поставить на их месте свою одноминутную премудрость, которая только что доведена ad absurdum в сумасшедшей голове Ч., но отзывается, по несчастью, во многих, не чувствующих всей унизительности этой мысли, — так меня бесит, что мне часто кажется, что вся великая жизнь Петра родила больше злых, нежели добрых плодов». Не соглашаясь с желчными выпадами Чаадаева, П. Киреевский словно нащупывает путь, который позволил соединить неприятие казенного патриотизма с чувством национальной гордости. Замечательно, что в 1833 г. он далек от позднейшего славянофильноского осуждения Петра I.

Письмо П. Киреевского — прекрасный образец спора с Чаадаевым, мысли П. Киреевского близки пушкинским высказываниям из знаменитого письма к Чаадаеву от октября 1836 г.

П. В. Киреевский: «Я с каждым часом чувствую живее, что отличительно, существенное свойство варварства — беспамятность; что нет ни высокого дела, ни стройного слова без живого чувства своего достоинства, что чувства собственного достоинства нет без национальной гордости, а национальной гордости нет без национальной памяти». А. С. Пушкин: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться… я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал».

Деятельным утверждением идей истинного патриотизма, бесценным вкладом Петра Киреевского в сокровищницу национальной памяти стало Собрание народных песен, к записи которых он, Николай Языков и другие члены дружной семьи Языковых приступили в 1831 г. «Тот, кто соберет сколько можно больше народных наших песен, сличит из между собою, приведет в порядок и проч., тот совершит подвиг великий… положит в казну русской литературы сокровище неоценимое и представит просвещенному миру чистое, верное, золотое зеркало всего русского», — писал Н. Языков.

По-своему спорил с Чаадаевым (и не в меньшей мере с «официальной» идеологией) его постоянный корреспондент А. И. Тургенев, который принял на себя трудную и своеобразную роль «посредника» между Россией и Западной Европой, между русской и западноевропейской культурой. Россию он понимал как неотъемлемую в политическом, общественном и культурном отношении часть Европы. Тургеневская «Хроника русского», отдельные части которой печатались в «Московском телеграфе», в «Современнике», в других журналах, знакомила русского читателя с событиями современной западноевропейской жизни, ее содержание подрывало тезис о «гибели» Европы. Одновременно А. И. Тургенев без устали собирал в европейских архивах свидетельства о средневековой истории русского народа, в историческое «ничтожество» которого он не верил.

Сильное впечатление на русское общество произвели европейские потрясения 1830-1831 гг. Как «небывалое и ужасное событие» воспринял революцию Чаадаев. Крушение легитимного, котолического и стародворянского режима Бурбонов он понимал как крушение своих надежд на Европу. В сентябре 1831 г. он писал Пушкину: «Что до меня, у меня навертываются слезы на глазах, когда я вижу это необъятное злополучие старого, моего старого общества; это всеобщее бедствие, столь непредвиденно постигшее мою Европу».

Европейские события, понимаемые в духе формулы «гибель Запада», вынуждали Чаадаева внести изменения в стройную историческую концепцию, выраженную в «Философическом письме». В том же сентябрьском письме к Пушкику он размышлял: «Ибо взгляните, мой друг: разве не воистину некий мир погибает, и разве для того, кто не обладает предчувствием нового мира, имеющего возникнуть на месте старого, здесь может быть что-либо, кроме надвигающейся ужасной гибели».

К середине же 1830-х годов «предчувствие нового мира» привело Чаадаева к пересмотру прежнего пессимистического взгляда на будущее русского народа. В 1833 г. он писал А. И. Тургеневу: «Как и все народы, мы, русские, подвигаемся теперь вперед бегом, на свой лад, если хотите, но мчимся несомненно. Пройдет немного времени, и, я уверен, великие идеи, раз настигнув нас, найдут у нас более удобную почву для своего осуществления и воплощения в людях, чем где-либо, потому что не встретят у нас ни закоренелых предрассудков, ни старых привычек, ни упорной рутины, которые противостали бы им».

Два года спустя он убеждал Тургенева: «Россия призвана к необъятному умственному делу: ее задача дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе». Теперь Чаадаев не был склонен считать николаевскую систему помехой на пути превращения России в центр европейской цивилизации: «Мы призваны… обучить Европу бесконечному множеству вещей, которых ей не понять без этого. Не смейтесь: вы знаете, что это мое глубокое убеждение, мы уже сейчас являемся ее политическим средоточием, и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше тепершенее могущество, опирающееся на материальную силу».

Заключение

Итак, исходя из всего вышесказанного, мы можем сделать следующие выводы.

По исходным позициям своих философских взглядов Чаадаев — объективный идеалист. Он называл себя «христианским философом», был увлечен идеями католицизма. В русской общественной мысли Чаадаев был первым, кто высказал положение об «отсталости» России, причины которой он усматривал во влиянии православия, унаследованного от «жалкой, глубоко презираемой» европейскими народами Византии.

Мировоззрение Л.Н. Толстого и его моральная интерпретация христианства. Проблема смысла жизни.

Мировоззрение Ф.М. Достоевского: идейная эволюция от социалистических воззрений к христианской этике.

Славянофильство. Историческая концепция А. Хомякова и представление о целостности человека И. Киреевского.

Основная парадигма русской культуры и философии в творчестве П.Я. Чаадаева.

Тема: Русская философия 19 века. Славянофильство и западничество

У истоков современной русской философии стояли декабристы, перу которых принадлежал ряд философских работ. По своим фило­софским воззрениям они относились к различным течениям и шко­лам. Ни один из них не создал собственное оригинальное философ­ское учение, но своим интересом к философской проблематике они в значительной степени привлекли внимание образованных людей к этой сфере духовной культуры. Наиболее интересными у декабристов являются их работы социально-политической направленности, здесь в первую очередь необходимо отметить «Русскую правду» П.И. Пестеля и три проекта конституции Н.М. Муравьева, несущие явный отпечаток идей французских просветителей.

Однако первым философом современной русской философии по праву можно считать П.Я. Чаадаева, близкого к декабристам, но все-таки не принадлежащего к их узкому кругу. В начале XIX в. модной темой на Западе стала философия истории1, в свет вышли многочис­ленные работы, посвященные ей. В России же первыми работами в этой области стали «Философические письма» Чаадаева, который и заложил основы философии истории в России. А 1836 г. — дату пуб­ликации первого из этих писем — можно считать началом современ­ной русской философии.

Тема судьбы России, ее особой роли и места в общечеловеческой истории, впервые поставленная Чаадаевым, прошла красной нитью че­рез всю последующую русскую философию: учение славянофилов и западников, «крестьянский социализм» Герцена, концепцию «византиз-ма» Леонтьева, учение о «русской идее» Соловьева, Ильина и др., евра зийство Трубецкого и Карсавина и т.д. Отзвук ее можно найти даже в учении Ленина о возможности построения социализма в отдельно взя­той стране — России.

Биографические сведения. Чаадаев Петр Яковлевич (1794— 1856) — русский политический мыслитель, философ, публицист. Родом из дворянской семьи1. В 1808—1811 гг. Чаадаев учился в Московском университете, где познакомился с А.С. Грибоедовым, а также будущи­ми декабристами И. Якушкиным, А.И. Тургеневым, братьями Муравье­выми. Чаадаев был участником Отечественной войны 1812 г., в составе Ахтырского гусарского полка провел всю военную кампанию, дойдя до Парижа. В 1814 г. возвратился на родину, где вступил в масонскую ложу. В 1817 г. он был назначен адъютантом командира гвардейского корпуса. По свидетельству современников, Чаадаев был одним из са­мых блестящих молодых людей Петербурга. Не случайно А.С. Пуш­кин сравнивает своего героя именно с ним: «Второй Чадаев, мой Евге­ний…»; именно Чаадаев был адресатом знаменитого пушкинского сти­хотворения «Товарищ, верь, взойдет она / Звезда пленительного счастья…». Примечателен и отзыв Шеллинга о Чаадаеве, как о «самом умном из известных мне умов».

В 1819 г. Чаадаев был принят в «Союз благоденствия», в 1821 г. он ушел в отставку с военной службы и в том же году вступил в Север­ное общество декабристов, но активного участия в работе этих об­ществ не принимал, относясь к их методам довольно скептически. В восстании декабристов непосредственно не участвовал, так как в 1821 —1826 гг. находился за границей.

Особую известность принесли ему созданные в 1829—1831 гг. «Письма о философии истории» (8 писем, написанные на французском языке), за которыми закрепилось название «Философические письма». Первое письмо было опубликовано впервые в 1836 г. в журнале «Теле­скоп» и сразу вызвало резкое недовольство властей. Победа в войне с Наполеоном не только способствовала росту патриотизма и нацио­нального самосознания, но и выдвинуло Россию в число ведущих и влиятельнейших европейских держав. Резко отрицательные высказы­вания о России и русской истории, содержащиеся в «Первом письме», прямо противоречили официальным представлениям, утвердившимся в то время. Николай I, прочитав в «Телескопе» это письмо, написал: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной — смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного». «Высочайшим повелением» Чаадаев был объявлен сумасшедшим, подвергнут домашнему аресту и медицинскому надзору (в течение полутора лет). Цензор, разрешив­ший напечатать «Письмо», был уволен со службы, журнал закрыт, а его редактор Надеждин Н.И. сослан. Запрещено было печатать и какие-либо отклики на эту работу. В ответ на обвинения Чаадаев пишет «Апологию сумасшедшего», которая при его жизни так и не была опуб­ликована.

В дальнейшем (после снятия ареста и медицинского надзора) Чаа­даев принимал активное участие в идейной жизни Москвы: он внес большой вклад в полемику западников и славянофилов; его можно считать одним из виднейших идеологов западничества. Но до конца своей жизни он так больше ничего не публиковал в силу запрета вла­стей.

Примечательна история публикаций «Философических писем». Вторично «Первое письмо» было опубликовано только в 1906 г. в жур­нале «Вопросы философии и психологии» и в «Собрании сочинений и писем Чаадаева». Второе, третье, четвертое, пятое и восьмое письма впервые увидели свет лишь в 1935 г. в журнале «Литературное на­следство», шестое и седьмое письма (в которых говорится о благотвор­ном влиянии церкви) — только в 1989 г. Таким образом, издание 1989 г. «П.Я. Чаадаев. Сочинения» в серии «Приложение к журналу «Вопро­сы философии»» было первым, где опубликованы все «Философиче­ские письма»1.

Философские воззрения. Философия истории. В начале XIX в. философия истории стала модной темой на Западе, в свет вышли мно­гочисленные работы, посвященные ей. В России же первыми работами по философии истории стали «Философические письма» Чаадаева.

Для адекватной оценки этих писем (и особенно «Первого письма») стоит учитывать еще и тот факт, что во время их написания история России даже образованным русским была известна очень плохо, на­много хуже, чем история Западной Европы. Собственно ко времени написания «Философических писем» вышли в свет только работы В.Н. Татищева, М.М. Щербатова и Н.М. Карамзина, причем «История государства российского» Н.М. Карамзина была первой работой, вы­звавшей интерес широкой публики к русской истории.

Чаадаев скептически относился к распространенным в его время просветительским идеям о естественных правах человека и договор­ном происхождении государства. Он — прежде всего религиозный, а точнее, даже христианский мыслитель. Отсюда его понимание законов, среди которых он выделял три вида: законы физические (законы при­роды), нравственные и человеческие. Законы установлены Богом, и че­ловек может всего лишь познавать и выполнять их. И лишь в ослепле­нии человек может считать себя творцом каких-либо законов.

Человечество понимается им как органическое единство наций и индивидов, а история человечества — как необходимый процесс, осу­ществляемый провидением через посредство мнений и идей. В насто­ящее время человечество больно — из-за своей разобщенности, и беда России состоит в ее оторванности от общечеловеческой истории: «Мы никогда не шли вместе с другими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человечества, ни к Западу, ни к, Востоку, не имеем преданий ни того, ни другого. Мы существуем как бы вне време­ни, и всемирное образование человеческого рода не коснулось нас»1.

«Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не вхо­дят составной частью в человечество, а существуют лишь для того, что­бы со временем преподать какой-нибудь великий урок миру. И конеч­но, не пройдет без следа то наставление, которое суждено нам дать, но кто знает день, когда мы найдем себя среди человечества и кто исчис­лит те бедствия, которые мы испытываем до свершения наших судеб»2.

Резко отрицательное отношение Чаадаева к России, с такой силой выраженное в «Первом письме», позднее смягчилось. Революция 1830 г. во Франции заставила его в определенной степени отказаться от идеа­лизации Запада. В 1835 г. (за год до публикации «Первого письма») в письме к А.И. Тургеневу он писал: «Россия, если только она уразумеет свое призвание, должна принять на себя инициативу проведения всех великодушных мыслей, ибо она не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы… Россия слишком величественна, чтобы про­водить национальную политику; …ее дело в мире есть политика рода человеческого; …провидение создало нас слишком сильными, чтобы быть эгоистами, ибо оно поставило нас вне интересов национально­стей и поручило нам интересы человечества»1. Аналогичные мысли развиваются им и в «Апологии сумасшедшего», где он приходит к выво­ду о том, что бесплодность исторического прошлого России является в определенном смысле благом, так как тем самым Россия обладает сво­бодой духа для выполнения великих задач грядущего2.

Обращаясь к вопросу о форме правления, Чаадаев отмечал, что она в каждой стране во многом зависит от географических факторов. Так, о России он писал: «Мы геологический продукт обширных пространств, куда забросила нас неведомая центробежная сила». Из ряда его выска­зываний можно сделать вывод, что наилучшей формой правления для России он считал монархию («всей нашей цивилизацией, всем, что мы есть, мы обязаны нашим монархам»). Но в то же время он осуждал ти­ранию: «тираническое правление развращает ум народа». Он был ярым противником крепостничества, называя его «отвратительным злоупотреблением самодержавной власти в самом зловредном для на­рода ее проявлении». Но единственно допустимой для него формой борьбы против тирании и крепостничества были реформы. «Поколе­ние, к которому я принадлежу, — писал он, — мечтало о реформах, о системах управления подобных европейским.., но я счастлив тем, что только разделял эти мысли, не пытаясь, как они , осуще­ствить их преступными путями».

Чаадаев был современником европейских революций 1830—1840-хгг. Оних он отзывался, как о впадении человечества в варварство и анар­хию, ведущему к господству посредственностей.

Во времена Чаадаева получили широкое распространение социали­стические идеалы. Эти воззрения были чужды Чаадаеву, но среди его заметок можно найти загадочную фразу, над которой до сих пор лома­ют головы исследователи: «Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники».

Судьба учения. Идеи Чаадаева оказали значительное влияние на все последующее развитие русской философии XIX в. (см. схему 195). Но прежде всего они вызвали полемику между западниками и славя­нофилами о судьбе России. Причем, как ни парадоксально, и те и дру­гие обоснование своих центральных положений черпали у Чаадаева.

П.Я. Чаадаев

Родился в семье дворян Чаадаевых, младший ребенок. Рано остался сиротой – отец умер через год после его рождения, мать — через три года. Старшего брата Михаила и Петра забрала тетка, княжна Анна Михайловна Щербатова, жившая в Москве в Серебряном переулке. Опекуном детей стал дядя, князь Д.М. Щербатов, в доме которого юный Петр получил начальное образование.

В 1807 – 1811 Петр Чаадаев учился в Московском университете. Он тесно общался и дружил с А.С. Грибоедовым, И.Д. Якушкиным, Н.И. Тургеневым.

В мае 1812 года братья Чаадаевы стали лейб-прапорщиками в Семеновском полку.

В 1813 году Петр Чаадаев перешел в Ахтырский гусарский полк. В течение Отечественной войны 1812 года участвовал в Бородинском сражении, брал Париж, был награжден орденом святой Анны и прусским Железным крестом.

В 1816 году он был переведен корнетом в Гусарский лейб-гвардии полк, расквартированный в Царском селе.

В 1817 году стал адъютантом командира гвардейского корпуса генерал-адъютанта Васильчикова в 23 года.

В 1819 году Александр Сергеевич Пушкин познакомился с Петром Чаадаевым в доме Н.М. Карамзина и сравнил именно с ним Евгения Онегина как настоящего денди — «Второй Чадаев, мой Евгений…». О нем писал его современник Николай Тургенев: «От остальных людей Чаадаев отличался необыкновенной нравственно-духовной возбудительностью… Его разговор и даже одно его присутствие действовали на других, как действует шпора на благородную лошадь. При нем как-то нельзя, неловко было отдаваться ежедневной пошлости. При его появлении всякий как-то невольно нравственно и умственно осматривался, прибирался и охорашивался».

В 1820 году Петр Чаадаев подал прошение об отставке и был уволен со службы в 1821 году, в это же время он вступил в Северное общество декабристов. Его отставка породила версии и легенды в обществе, что он слишком занимался своим гардеробом или опоздал на доклад императору. Участия в деятельности декабристов не принимал, относясь к их деятельности сдержанно-скептически.

6 июля 1823 года из-за ухудшившегося здоровья Петр Чаадаев уехал в путешествие по Европе и побывал в Англии, Франции, Швейцарии, Италии, Германии. Перед отъездом он разделил имущество с братом, не собираясь возвращаться в Россию.

Вернувшись в 1826 году в Россию, был арестован в Брест-Литовске по подозрению в участии в деятельности декабристов и отпущен через 40 дней. В дальнейшем Петр Чаадаев негативно отзывался о восстании декабристов, утверждая, что их попытка переворота отодвинула Россию на полвека назад. Он поселился в Москве, бывая наездами, и в подмосковной деревне своей тетки, княжны А.М. Щербатовой в Дмитровском уезде. Именно в этот период им были написаны «Философические письма» — «Письма о философии истории», адресованные госпоже Е. Д. Пановой, которые с 1830 года стали в рукописях распространяться в образованном обществе. Всего было написано восемь «Философических писем», последнее в 1831 году.

В 1831 году Петр Чаадаев снова стал бывать в обществе.

В 1836 году было опубликовано первое «Философическое письмо» в журнале «Телескоп», вызвавшее большой скандал и гнев императора Николая I. Журнал был закрыт, издатель П.И. Надеждин сослан в Усть-Сысольск, цензор А.В. Болдырев уволен со службы. Петр Чаадаев был вызван к московскому обер-полицеймейстеру Л.М. Цынскому, объявившему ему официальную версию правительства, что он считается сумасшедшим, находится под домашним арестом, каждый день должен быть освидетельствован доктором и выходить на прогулку один раз в день. Есть легенда, что при первом визите доктор сказал наблюдаемому: «Если б не моя семья, жена да шестеро детей, я бы им показал, кто на самом деле сумасшедший».

Надзор был снят только 30 октября 1837 года с директивным указанием императора Николая I «Освободить от медицинского надзора под условием не сметь ничего писать». Петр Чаадаев мог выходить на прогулки, но не наносить визиты – он был обречен на одиночество, оставаясь «сумасшедшим».

В 1837 году Петр Чаадаев написал статью «Апология сумасшедшего», ставшей по некоторым отзывам его самохарактеристикой и оправданием перед правительством.

14 (26) апреля 1856 года Петр Чаадаев умер от воспаления легких в Москве. Похоронен на Донском кладбище в Москве.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх