Помост

Вопросы веры

Повести временных лет

ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ

ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ — (ПВЛ; «Не­сто­ро­ва ле­то­пись», «На­чаль­ная ле­то­пись»), наи­бо­лее ран­ний из со­хра­нив­ших­ся в пол­ном объ­ё­ме сво­дов древнерусского ле­то­пи­са­ния.

Соз­да­на в Кие­ве в 1110-х годах и ле­жит в ос­но­ве боль­шин­ст­ва русских ле­то­пи­сей. Тра­диционным на­зва­ни­ем па­мят­ни­ка ста­ли пер­вые сло­ва его за­гла­вия в Ипать­ев­ской ле­то­пи­си: «Повэсть вре­мен­ных лэт чер­но­риз­ца Фео­дось­е­ва ма­на­сты­ря Пе­чер­ско­го, от­ку­ду есть по­шла Рус­кая зем­ля…». Пол­ный текст ПВЛ со­хра­нил­ся в 5 спи­сках XIV-XVI веков: Лав­рен­ть­ев­ском (1377 год; ны­не в РНБ; смотреть Лав­рен­тьев­ская ле­то­пись), Рад­зи­вил­лов­ском (Рад­зи­ви­лов­ском) (конец XV века; ны­не в Библиотеке РАН; смотреть Рад­зи­вил­лов­ская ле­топись), Мо­с­ков­ско-Ака­де­ми­че­ском (конец XV века; ны­не в РГБ), Ипать­ев­ском (начало 1420-х годов; ны­не в Библиотеке РАН) и Хлеб­ни­ков­ском (конец 1550-х — начало 1560-х годов; ны­не в РНБ). Спи­ски «лав­рен­ть­ев­ской» груп­пы (Лав­рен­ть­евский, Рад­зи­вил­лов­ский, Мо­с­ков­ско-Ака­де­ми­че­ский) пред­став­ля­ют вла­ди­ми­ро-суз­даль­скую ветвь ру­ко­пис­ной тра­ди­ции па­мят­ни­ка, к ко­то­рой при­над­ле­жа­ла так­же сго­рев­шая в московском по­жа­ре 1812 года Тро­иц­кая ле­то­пись. Об­щий про­то­граф этой груп­пы оп­ре­де­ля­ет­ся как вла­ди­мир­ский ле­то­пис­ный свод 2-й половины XII века. При этом про­то­гра­фом Лав­рен­ть­ев­ско­го спи­ска, а так­же Тро­иц­кой ле­то­пи­си по­слу­жил сам этот свод вме­сте с его про­дол­же­ни­ем, а про­то­гра­фом Рад­зи­вил­лов­ско­го и Мо­с­ков­ско-Ака­де­ми­че­ско­го спи­сков — ос­но­ван­ный на нём вла­ди­мир­ский ле­то­пис­ный свод начала XIII века. В спи­сках «ипать­ев­ской» груп­пы (Ипать­ев­ский, Хлеб­ни­ков­ский), об­ра­зую­щих южнр-русскую ветвь тра­ди­ции, текст ПВЛ про­дол­жен ки­ев­ским ле­то­пис­ным сво­дом 1198 года и Га­лиц­ко-Во­лын­ской ле­то­пи­сью. В Лав­рен­ть­ев­ском, Рад­зи­вил­лов­ском и Мо­с­ков­ско-Ака­де­ми­че­ском спи­сках текст ПВЛ об­ры­ва­ет­ся на ста­тье 1110 го­да, за ко­то­рой сле­ду­ет за­пись игу­ме­на ки­ев­ско­го Вы­ду­биц­ко­го (Вы­ду­бец­ко­го) мо­на­сты­ря Силь­ве­ст­ра о на­пи­са­нии им «ле­то­пис­ца» в 1116 году, при князе Вла­ди­ми­ре (то есть Вла­ди­ми­ре Все­во­ло­до­ви­че Мо­но­ма­хе). В Ипать­ев­ском и Хлеб­ни­ков­ском спи­сках за­пись Силь­ве­ст­ра от­сут­ст­ву­ет, а текст ПВЛ до­хо­дит до 1117 года. Со­глас­но ги­по­те­зе А.А. Шах­ма­то­ва, в Лав­рен­ть­ев­ской ле­то­пи­си от­ра­зи­лась 2-я ре­дак­ция ПВЛ, со­став­лен­ная Силь­ве­ст­ром, а в Ипать­ев­ской ле­то­пи­си — 3-я ре­дак­ция, соз­дан­ная в 1117 году. По­яв­ле­ние не­со­хра­нив­шей­ся 1-й ре­дак­ции Шах­ма­тов да­ти­ро­вал 1111-1113 годами, счи­тая её со­ста­ви­те­лем Не­сто­ра. Ны­не су­ще­ст­во­ва­ние 3-й ре­дак­ции ПВЛ ча­стью ис­сле­до­ва­те­лей от­ри­ца­ет­ся; текст Лав­рен­ть­ев­ской ле­то­пи­си трак­ту­ет­ся при этом как со­кра­ще­ние тек­ста, до­шед­ше­го в Ипать­ев­ской ле­то­пи­си. Не встре­ча­ет под­держ­ки пред­по­ло­же­ние о пе­ре­ра­бот­ке Силь­ве­ст­ром 1-й ре­дак­ции ПВЛ: од­ни учё­ные счи­та­ют Силь­ве­ст­ра со­ста­ви­те­лем ори­ги­на­ла ПВЛ (А.Г. Кузь­мин, А.П. То­лоч­ко, С.М. Ми­хе­ев), дру­гие от­во­дят ему роль пе­ре­пис­чи­ка ле­то­пи­си (М.Х. Але­ш­ков­ский, П.П. То­лоч­ко, А.А. Гип­пи­ус). По-раз­но­му ре­ша­ет­ся и во­прос о при­ча­ст­но­сти к соз­да­нию ПВЛ Не­сто­ра, имя ко­то­ро­го чи­та­ет­ся лишь в Хлеб­ни­ков­ском спи­ске, где, по-ви­ди­мо­му, пред­став­ля­ет со­бой вто­рич­ную встав­ку. Боль­шин­ст­во современных ис­сле­до­ва­те­лей схо­дят­ся в том, что ПВЛ бы­ла со­зда­на в Кие­ве в пе­ри­од ме­ж­ду смер­тью ки­ев­ско­го князя Свя­то­пол­ка Изя­сла­ви­ча (16.4.1113 год; до неё до­ве­де­ны хро­но­ло­гические рас­чё­ты в ста­тье 862 го­да) и по­яв­ле­ни­ем за­пи­си Силь­ве­ст­ра в 1116 году.

Ком­по­зи­ци­он­но в ПВЛ вы­де­ля­ют­ся ввод­ная часть, ли­шён­ная аб­со­лют­ных дат, и ан­на­ли­стическая часть, из­ла­гаю­щая со­бы­тия в фор­ме го­до­вых ста­тей. Роль кос­мо­гра­фической экс­по­зи­ции в вводной ча­сти вы­пол­ня­ет рас­сказ о раз­де­ле зем­ли сы­новь­я­ми Ноя (с под­роб­ным опи­са­ни­ем «жре­би­ев» ка­ж­до­го из них), Ва­ви­лон­ском стол­по­тво­ре­нии и раз­де­ле­нии язы­ков. Сре­ди по­том­ков Иа­фе­та ле­то­пи­сец на­хо­дит сла­вян и под­роб­но опи­сы­ва­ет их рас­се­ле­ние по Вос­точ­но-Ев­ро­пей­ской рав­ни­не, уде­ляя осо­бое вни­ма­ние сою­зу пле­мён по­лян. Ис­то­рия ос­но­ва­ния Кие­ва тре­мя брать­я­ми-по­ля­на­ми и под­чи­не­ния их по­том­ков ха­за­ра­ми об­ра­зу­ет кан­ву, на ко­то­рую на­кла­ды­ва­ют­ся, пе­ре­би­вая друг дру­га, раз­но­об­раз­ные све­де­ния о древ­них восточно-славянских на­ро­дах, их про­ис­хо­ж­де­нии, нра­вах и обы­ча­ях, опи­са­ние пу­ти «из ва­ряг в гре­ки» и ле­ген­да о по­се­ще­нии По­днеп­ро­вья и При­иль­ме­нья апо­сто­лом Ан­д­ре­ем Пер­во­зван­ным.

Ан­на­ли­стическая часть ПВЛ от­кры­ва­ет­ся стать­ёй 852 го­да. За точ­ку от­счё­та да­ти­ро­ван­ной ис­то­рии Рус­ской зем­ли взя­то на­ча­ло прав­ле­ния ви­зантийского императора Ми­хаи­ла III, при ко­то­ром на­род русь со­вер­шил свой пер­вый по­ход на Кон­стан­ти­но­поль. Как и эта да­та, вся древ­ней­шая хро­но­ло­гия ПВЛ пред­став­ля­ет со­бой про­дукт ис­кусственных каль­ку­ля­ций и ис­то­ри­че­ски ма­ло­дос­то­вер­на (ис­клю­че­ние со­став­ля­ет дата 912 года; по­черп­ну­та из русско-ви­зантийского до­го­во­ра, в дей­ст­ви­тель­но­сти за­клю­чён­но­го в 911 году). Сквоз­ны­ми те­ма­ми основной час­ти ПВЛ яв­ля­ют­ся ис­то­рия ди­на­стии Рю­ри­ко­ви­чей от при­зва­ния ва­ря­гов (862) до на­ча­ла прав­ле­ния в Кие­ве Вла­ди­ми­ра Все­во­ло­до­ви­ча Мо­но­ма­ха (1113), Кре­ще­ние Ру­си и хри­сти­ан­ское про­све­ще­ние Рус­ской зем­ли, борь­ба русских кня­зей с на­бе­га­ми ко­чев­ни­ков — пе­че­не­гов, тор­ков и по­лов­цев (смотреть в статье Кип­ча­ки).

ПВЛ пред­ста­ёт как сплав ма­те­риа­лов, по­черп­ну­тых из ши­ро­ко­го кру­га ис­точ­ни­ков: пись­мен­ных и уст­ных, ори­ги­наль­ных и пе­ре­вод­ных. Роль по­след­них осо­бен­но ве­ли­ка в древ­ней­шей час­ти ле­то­пи­си (до 945), ак­тив­но ис­поль­зую­щей ма­те­ри­ал ви­зантийской хро­но­гра­фии: Хро­ни­ку Ге­ор­гия Амар­то­ла (не­по­сред­ст­вен­но и в со­ста­ве ком­пи­ля­тив­но­го Хро­но­гра­фа), Хро­ни­ку Ио­ан­на Ма­ла­лы, «Ле­то­пи­сец вско­ре» пат­ри­ар­ха Ни­ки­фо­ра. Слож­ную ком­пи­ля­цию на ос­но­ве биб­лей­ских, хро­но­гра­фических и апок­ри­фических ис­точ­ни­ков пред­став­ля­ет со­бой «Речь фи­ло­со­фа» — сжа­тое из­ло­же­ние Свя­щен­ной ис­то­рии, вло­жен­ное в ус­та греческого мис­сио­не­ра в по­ве­ст­во­ва­нии о Кре­ще­нии Ру­си (988). Под­бор­ка вы­дер­жек из Хро­но­гра­фа с опи­са­ни­ем древ­них зна­ме­ний по­ме­ще­на в ста­тье 1065 го­да. Сре­ди пе­ре­вод­ных ис­точ­ни­ков ПВЛ — так­же «Жи­тие Ва­си­лия Но­во­го» (ис­поль­зо­ва­но в рас­ска­зе о по­хо­де ки­ев­ско­го князя Иго­ря на гре­ков под 944 годом), «От­кро­ве­ние Ме­фо­дия Па­тар­ско­го» (при­вле­че­но в ком­мен­та­рии о про­ис­хо­ж­де­нии по­лов­цев под 1096 годом), «Сло­во о вед­ре и каз­нях Бо­жи­их» из болгарского «Зла­то­струя» (на нём ос­но­ва­но по­уче­ние в ста­тье 1068 го­да). В пе­ре­во­дах с греческого языка ис­поль­зо­ва­ны и тек­сты рус­ско-ви­зан­тий­ских до­го­во­ров, вклю­чён­ные в ста­тьи 907, 912, 945 и 971 годы. Ис­точ­ни­ком све­де­ний о древ­ней­ших судь­бах сла­вян­ст­ва и дея­тель­но­сти свя­тых Ки­рил­ла и Ме­фо­дия счи­та­ет­ся ги­по­те­тически «Ска­за­ние о пре­ло­же­нии книг на сла­вян­ский язык» западно-славянского про­ис­хо­ж­де­ния.

Из­ло­же­ние дея­ний пер­вых русских кня­зей — Оле­га и Иго­ря, княгини Оль­ги, Свя­то­сла­ва Иго­ре­ви­ча и Вла­ди­ми­ра Свя­то­сла­ви­ча опи­ра­ет­ся на уст­ную тра­ди­цию: дру­жин­ное пре­да­ние, ме­ст­ные ска­за­ния и прочее. Не­со­мнен­но эпическое про­ис­хо­ж­де­ние рас­ска­зов о смер­ти Оле­га от уку­са змеи (под 912), мес­ти Оль­ги древ­ля­нам за убий­ст­во Иго­ря (под 945), по­един­ке юно­ши-ко­же­мя­ки (под 992), об оса­де пе­че­не­га­ми Бел­го­ро­да (под 997) и других сю­же­тов. На ру­бе­же X и XI веков поя­ви­лись пер­вые по­год­ные за­пи­си, сте­пень их под­роб­но­сти по­сте­пен­но воз­рас­та­ет к концу XI века; с 1061 года встре­ча­ют­ся днев­ные да­ты, а с 1090 года — ука­за­ния на час со­бы­тия. В этот ан­на­ли­стический кар­кас (в ко­то­ром име­ют­ся и «пус­тые», не за­пол­нен­ные со­бы­тия­ми го­ды) встрое­ны рас­ска­зы, за­пи­сан­ные рет­ро­спек­тив­но, со слов уча­ст­ни­ков со­бы­тий и на ос­но­ве лич­ных при­по­ми­на­ний. Од­ним из главных ин­фор­ма­то­ров ле­то­пис­ца был ки­ев­ский боя­рин Ян Вы­ша­тич, со слов ко­то­ро­го опи­са­но, в ча­ст­но­сти, по­дав­ле­ние вы­сту­п­ле­ния вол­хвов в Рос­тов­ской зем­ле (1071). Вы­де­ля­ет­ся сво­ей под­роб­но­стью рас­сказ об ос­ле­п­ле­нии те­ре­бовль­ско­го князя Ва­силь­ко Рос­ти­сла­ви­ча (1097); его ав­тор — Ва­си­лий был, по-ви­ди­мо­му, од­ним из кие­во-пе­чер­ских ле­то­пис­цев. Ха­рак­тер ин­тер­по­ля­ций в пер­во­на­чаль­ный текст име­ют по­ве­ст­во­ва­ния об убий­ст­ве свя­тых Бо­ри­са и Гле­ба (1015) и ран­ней ис­то­рии Кие­во-Пе­чер­ско­го монастыря (1051).

Ис­то­рический нар­ра­тив пе­ре­ме­жа­ет­ся в ПВЛ ос­но­ван­ным на биб­лей­ских ци­та­тах на­зи­да­тель­ным ком­мен­та­ри­ем, вскры­ваю­щим про­ви­ден­ци­аль­ную суть со­бы­тий. В по­хва­лах княгине Оль­ге (969), князю Вла­ди­ми­ру Свя­то­сла­ви­чу (1015), князю Яро­сла­ву Вла­ди­ми­ро­ви­чу Му­дро­му (1037) и других от­сту­п­ле­ни­ях го­ми­ле­тического ха­рак­тера про­во­дит­ся идея бо­го­из­бран­но­сти Рус­ской зем­ли и её на­ро­да — «но­вых лю­дей-хри­сти­ан». По­ра­же­ния от по­лов­цев трак­ту­ют­ся ле­то­пис­цем как «каз­ни», по­сы­лае­мые Бо­гом для ис­пы­та­ния из­бран­но­го на­ро­да. Ис­то­рия Ру­си мыс­лит­ся как про­дол­же­ние Свя­щен­ной ис­то­рии, а её опи­са­ние не­ред­ко стро­ит­ся по биб­лей­ским об­раз­цам — ино­гда в яв­ной, ино­гда в скры­той фор­ме (например, речь Вла­ди­ми­ра Свя­то­сла­ви­ча при ос­вя­ще­нии Де­ся­тин­ной церк­ви в ста­тье 996 го­да вос­про­из­во­дит сло­ва ца­ря Со­ло­мо­на при ос­вя­ще­нии Ие­ру­са­лим­ско­го хра­ма; за­вет сы­новь­ям Яро­сла­ва Вла­ди­ми­ро­ви­ча Муд­ро­го вто­рит за­ве­ща­нию Иа­ко­ва в апок­ри­фической «Кни­ге юби­ле­ев»). Про­ни­зан­ная ду­хом биб­лей­ско­го про­ви­ден­циа­лиз­ма, ПВЛ в то же вре­мя да­ле­ка от кон­цеп­ту­аль­ной це­ло­ст­но­сти, за­клю­чая в се­бе це­лый ряд идей­ных про­ти­во­ре­чий. Например, ут­вер­жде­ние, что Рус­ская зем­ля ос­та­лась в сто­ро­не от апо­столь­ской про­по­ве­ди (983), не­со­вмес­ти­мо с из­ло­жен­ной во вве­де­нии ле­ген­дой об апо­сто­ле Ан­д­рее Пер­во­зван­ном.

Идей­ные и со­дер­жа­тель­ные про­ти­во­ре­чия, а так­же мно­го­численные встав­ки, вы­яв­ляе­мые в тек­сте ПВЛ, за­став­ля­ют пред­по­ла­гать по­сте­пен­ность его фор­ми­ро­ва­ния. Пред­став­ле­ние о мно­го­слой­но­сти тек­ста ле­жит в ос­но­ве кон­цеп­ции А.А. Шах­ма­то­ва, рас­смат­ри­вав­ше­го ПВЛ как за­клю­чительный этап в це­пи ле­то­пис­ных па­мят­ни­ков, вос­хо­дя­щей к Древ­ней­ше­му ки­ев­ско­му сво­ду 1039 года. Наи­бо­лее обос­но­ван­ным зве­ном это­го по­строе­ния яв­ля­ет­ся ре­кон­ст­рук­ция в ка­че­ст­ве пря­мо­го пред­ше­ст­вен­ни­ка ПВЛ ки­ев­ско­го На­чаль­но­го сво­да 1090-х годов, от­ра­зив­ше­го­ся в древ­ней­шей (до 1015) час­ти Нов­го­род­ской пер­вой ле­то­пи­си млад­ше­го из­во­да. Бо­лее ран­ние ста­дии ис­то­рии тек­ста ПВЛ вос­ста­нав­ли­ва­ют­ся лишь ги­по­те­ти­че­ски, од­на­ко по­став­лен­ная Шах­ма­то­вым за­да­ча стра­ти­фи­ка­ции тек­ста со­хра­ня­ет свою ак­ту­аль­ность.

Издания:

Шах­ма­тов А.А. По­весть вре­мен­ных лет. П., 1916. Т. 1 (ре­кон­ст­рук­ция тек­ста; пе­ре­из­да­но: Шах­ма­тов А.А. Ис­то­рия рус­ско­го ле­то­пи­са­ния. СПб., 2003. Т. 1: По­весть вре­мен­ных лет и древ­ней­шие рус­ские ле­то­пис­ные сво­ды. Кн. 2: Ран­нее рус­ское ле­то­пи­са­ние XI–XII вв.);

СПб., 1908. Т. 2: Ипать­ев­ская ле­то­пись / Под ред. А.А. Шах­ма­то­ва (пе­ре­из­да­но: М., 1998);

По­весть вре­мен­ных лет / Под­гот. тек­ста, пер., ста­тьи и ком­мент. Д.С. Ли­ха­че­ва, под ред. В.А. Ад­риа­но­вой-Пе­ретц. М.;

Л., 1950. 2-е изд. СПб., 1996;

Die Nes­torch­ronik: die altrussische Chronik, zugesch­rie­ben dem Mönch des Kiever Höhlenklosters Nestor, in der Redaktion des Abtes Sil’vestr aus dem Jahre 1116. Münch., 2001 (не­мец­кий пе­ре­вод ре­кон­ст­руи­ро­ван­но­го ар­хе­ти­па);

The Povest’ vremennykh let: An interlinear collation and paradosis / Ed. by D. Ostrowski. . Vol. 1–3;

Дополнительная литература:

Су­хо­мли­нов М.И. О древ­ней рус­ской ле­то­пи­си как па­мят­ни­ке ли­те­ра­тур­ном. СПб., 1856; Шах­ма­тов А.А. Ра­зы­ска­ния о древ­ней­ших рус­ских ле­то­пис­ных сво­дах. СПб., 1908 (пе­ре­из­да­но: Шах­ма­тов А.А. Ис­то­рия рус­ско­го ле­то­пи­са­ния. СПб., 2002. Т. 1. Кн. 1); он же. По­весть вре­мен­ных лет и ее ис­точ­ники // Тру­ды От­де­ла древ­не­рус­ской ли­те­ра­ту­ры. М.; Л., 1940. Т. 4; Ере­мин И.П. Ли­те­ра­ту­ра Древ­ней Ру­си. (Этю­ды и ха­рак­те­ри­сти­ки). М.; Л., 1966; Алеш­ков­ский М.Х. По­весть вре­мен­ных лет. Судь­ба ли­те­ра­тур­но­го про­из­ве­де­ния в древ­ней Ру­си. М., 1971; Тво­ро­гов О.В. По­весть вре­мен­ных лет и на­чаль­ный свод (тек­сто­ло­ги­че­ский ком­мен­та­рий) // Тру­ды От­де­ла древ­не­рус­ской ли­те­рату­ры. Л., 1976. Т. 30; он же. Лек­си­че­ский со­став «По­вес­ти вре­мен­ных лет»: (Сло­во­ука­за­те­ли и час­тот­ный слов­ник). К., 1984; Кузь­мин А.Г.На­чаль­ные эта­пы древ­не­рус­ско­го ле­то­пи­са­ния. М., 1977; Ли­ха­чев Д.С. «По­весть вре­мен­ных лет» // Ли­ха­чев Д.С. Ве­ли­кое на­сле­дие: Клас­си­че­ские про­из­ве­де­ния ли­те­ра­ту­ры Древ­ней Ру­си. 2-е изд. М., 1980;Frank­lin S. Some Apocryphal Sources of Kie­van Russian historiography // Oxford Slavonic Papers. 1982. Vol. 15; Зи­бо­ров В.К. О ле­то­пи­си Не­сто­ра. Ос­нов­ной ле­то­пис­ный свод в рус­ском ле­то­пи­са­нии XI в. СПб., 1995; Timberlake А. Redactions of the primary chronicle // Рус­ский язык в на­уч­ном ос­ве­ще­нии. 2001. № 1; Ру­синов В.Н. Ле­то­пис­ные ста­тьи 1051–1117 гг. в свя­зи с про­бле­мой ав­тор­ст­ва и ре­дак­ций «По­вес­ти вре­мен­ных лет» // Вест­ник Ни­же­го­род­ско­го уни­вер­си­те­та им. Н.И. Ло­ба­чев­ско­го. Сер. Ис­то­рия. 2003. Вып. 1; Да­ни­лев­ский И.Н. По­весть вре­мен­ных лет: Гер­ме­нев­ти­че­ские ос­но­вы изу­че­ния ле­то­пис­ных тек­стов. М., 2004;

Как читать летописи

Ключевым источником знаний о нашем собственном прошлом являются древнерусские летописи. По просьбе Arzamas кандидат исторических наук Дмитрий Добровольский описал четыре важнейшие проблемы, которые должен решить человек, захотевший изучить летописный текст

Подготовил Дмитрий Добровольский

Евангелист Иоанн в образе льва. Парус из часовни Спаса Нерукотворного в деревне Вигово, рубеж ХVII–ХVIII вековПарус — элемент купольной конструкции. © Музей-заповедник «Кижи»

1. Прочитать

Прежде всего исследователю необходимо прочитать доставшийся ему текст. Древнерусские летописи написаны на древнерусском языке и переписаны писцами, почерки которых, естественно, довольно сильно отличаются от наших. Вот, например, две фразы из Ипатьевской летописи, написанной в 1420-х годах, — по общему признанию, системообразующие для русской истории:

землѧ наша велика · и
ѡбилна · а нарѧда въ
неи нѣтъ ·

Руси веселье питье · не мо-
жемъ безъ того быти · : —

Конечно, не все тут ясно без специальной подготовки. Буква Ѧ («юс малый») читается как «я», Ѡ («омега» или «от») — как «о», а Ѣ («ять») — как «е»; заметим, кроме того, что З и Н пишутся на греческий манер — как ζ и Ν, а Е выглядит как украинская буква Є. Русскоязычного читателя может удивить окончание инфинитива -ти («быти»), сохранившееся сегодня лишь у отдельных глаголов («везти», «идти»). Но привыкнуть к иным начертаниям букв несложно; реально выучить и древнерусскую грамматику. Хуже другое: в некоторых случаях и этих специальных знаний оказывается недостаточно.

Из приведенных примеров видно, что в Древней Руси писали без пробелов (или, во всяком случае, ставили пробелы не всегда). Это естественно для архаической письменности: как правило, разрывы между словами не артикулируются в устной речи, и нужен определенный уровень филологических знаний, чтобы стала очевидна необходимость отделять одно слово от другого. В первых двух примерах разделение этих фраз на слова не вызывает особенных трудностей. Но так бывает не всегда. К примеру, вот такой фрагмент обнаруживается в Лаврентьевской летописи 1377 года непосредственно перед знаменитым рассказом о призвании варягов:

Первые три строчки и начало четвертой существенных разногласий в науке не вызывают. Вот расшифровка первых строк в упрощенной орфографии, но с сохранением оригинального деления на строки:

маху дань варязи изъ заморья на чюди и на сло-
вѣнех · на мери и на всѣхъ кривичѣхъ · а козари и-
маху на полянѣх · и на сѣверѣх и на вятичѣхъ · има-
ху…

То есть «брали дань варяги из заморья с чюди и со словен, с мери и со всех кривичей, а хазары брали с полян, и с северян, и с вятичей, брали…».

А дальше — там, где приводится размер дани, — ситуация становится сложнее.

Если просто переписать то, что имеется в источнике, получится такая последовательность букв: «побѣлѣивѣверицѣ ѿдыма». В начале этого ряда легко опознается предлог «по», а в конце — слова «от дыма» (в некоторых случаях буквы могли надписываться над строкой). Обращение к словарям помогает опознать слово «вѣверица» — «белка», «беличья шкурка». Так в написанной слитно фразе возникают три дополнительных пробела: «по бѣлѣи вѣверицѣ от дыма». Но для «бѣлѣи» возможны два варианта.

Можно увидеть здесь одно слово — прилагательное, выступающее определением к существительному «вѣверица». «По бѣлѣи вѣверицѣ» в этом случае будет обозначать «по белой белке», то есть по одной наиболее ценной для промысла зимней беличьей шкурке серых тонов (такое прочтение предлагает, например, Дмитрий Лихачев). В качестве подтверждения этой версии можно привести рассказ Ипатьевской летописи о встрече князей в Моровске (1159): среди подарков, которыми обменивались участники этого съезда, фигурируют «белые волки». Судя по всему, в Древней Руси «белые», зимние меха выделяли в отдельную категорию пушнины.

Однако в древнерусском языке было не только прилагательное «бѣлъ» («бѣлыи»), но и существительное «бѣла», обозначавшее среди прочего денежную единицу, монету. Эти денежные единицы упоминаются, к примеру, в ряде купчих грамот конца XIV — начала XV века, хранившихся в архиве Кирилло-Белозерского монастыря. Это значит, что в обсуждаемой фразе из Лаврентьевской летописи можно поставить еще один пробел: «по бѣлѣ и вѣверицѣ от дыма». Дань в этом случае придется считать состоявшей из двух частей — денежной (в размере одной белы) и натуральной (в виде беличьей шкурки). Получаем второе прочтение фрагмента, состоящего всего из двух десятков букв.

Может показаться, что проблема не очень важная и может быть интересна только отдельным профессионалам. Но это не так. Дело в том, что если варяги и хазары брали дань со славян только мехами, то с высокой долей вероятности хозяйство у славян того времени было сугубо натуральным и строилось на прямом обмене товарами. Если же во взимаемых податях присутствовала и денежная компонента, то, значит, на Руси, причем еще до призвания Рюрика, существовало обращение монет. А это два совершенно разных типа развития экономики, причем первый из них — натуральный — считается характерным для «отсталых» обществ и вытесняется вторым — товарно-денежным — по мере «развития», что бы под этим словом ни понималось. Иначе говоря, от того, как мы расставим пробелы в летописном тексте, напрямую зависит наша оценка «прогрессивности» восточных славян середины IX века. Не случайно среди сторонников чтения «по бѣлѣ и вѣверицѣ» оказался Борис Греков — один из ведущих историков сталинского периода, в конце 1940 — начале 1950-х годов старавшийся из «патриотических» соображений предложить как можно более древнюю датировку возникновения государственности на Руси.

Версия, что славяне могли платить дань и мехами, и деньгами, противоречит данным ряда источников. В частности, арабский путешественник и писатель середины X века Ахмед ибн Фадлан, оставивший нам описание Поволжья и прилегающих регионов, отмечает, что «на царе славян дань, которую он платит царю хазар, от каждого дома в его государстве — шкуру соболя». О монетах в этом сообщении нет ни слова. Как следствие, современная наука сдержанно относится к чтению «по бѣлѣ и вѣверицѣ»; альтернативный вариант «по бѣлѣи вѣверицѣ» считается предпочтительным.

В то же время вопрос (как и всякий сто́ящий вопрос в исторической науке) остается открытым.

2. Изучить историю текста

Евангелист Лука. Миниатюра из Мстиславова Евангелия. Новгород, XII век © Wikimedia Commons

Предположим, что нам достался сравнительно простой по графике, грамматике и лексике текст, прочтение которого не вызывает проблем. Можно ли считать, что мы сразу же получаем непосредственный доступ к «тому, как все было на самом деле»? Разумеется, нет. Хорошо известно, что в историческом источнике, даже самом тривиальном, мы находим не «действительность», а взгляд автора, составителя или даже переписчика. Естественно, это касается и русских летописей. Из этого следует, что адекватно прочитать летопись возможно, только как можно больше узнав про ее автора. К несчастью, сделать это очень сложно: допетровская русская культура с большим подозрением смотрела на все проявления индивидуальности; самостоятельность человека рассматривалась как источник соблазна и причина греха. Поэтому летописцы не только не настаивали на неприкосновенности своих сочинений, но и прямо призывали последующих читателей и распространителей исправлять допущенные по неразумию ошибки:

И такие «исправления» (а на самом деле — редактура, переделка, перераспределение акцентов) производились при переписке постоянно. Более того, когда один летописец прекращал работу, следующий мог взять ту же рукопись и продолжить писать на оставшихся чистыми листах. В результате перед современным исследователем оказывается текст, в котором прихотливо сплетаются труды нескольких совершенно разных людей, и прежде чем ставить вопрос о личности каждого из книжников, необходимо разграничить «зоны активности» каждого из них.

Для этого существует несколько приемов.

1. Самый простой случай — если до нас дошло несколько разновременных копий интересующей нас летописи (специалисты по средневековой литературе называют их списками). Тогда, сравнивая эти списки между собой, мы можем наглядно проследить возникновение каждой правки, а если хватит данных — то и прикинуть, кто мог бы эти правки осуществить.

2. Неплохо также (парадоксальным образом!), если редакторское вмешательство было произведено грубой, неаккуратной рукой. Такая правка будет надежно определяться по несуразностям, которые неизбежно возникают при неосторожном редактировании: где-то окажется предложение без глагола, где-то станет непонятно, кого «его», а где-то и вовсе не разобрать, кто на ком стоял.

Пожалуй, самая примечательная ошибка редактора обнаруживается в рассказе Повести временных лет об объединении Новгорода и Киева под властью варяжского князя Олега (882). В начале этого сообщения используются глаголы в единственном числе: «оиде Олегъ… и приде къ Смоленьску…» Но затем внезапно возникает форма ныне утраченного двойственного числа: » придоста къ горамъ хъ Кыевьскимъ». Даже не зная древнерусского, нетрудно заметить, что форма глагола изменилась (если раньше на конце стояло «-е», то теперь видим «-оста»). Понять причины этой ошибки было бы невозможно, если бы в руках исследователей не оказалось так называемой Новгородской первой летописи младшего извода, в которой — в отличие от подавляющего большинства летописей — поход скандинавов на юг описывается как предприятие двух человек: князя Игоря (того самого, которого в 945 году убьют древляне) и его друга и соратника Олега. Еще в конце XIX века Алексей Шахматов показал, что Новгородская первая летопись сохранила в своем составе остатки некоего древнего сочинения, излагавшего многие сюжеты ранней русской истории в нетипичном, еще не доведенном до завершения виде, в том числе Игорь там представал не воспитанником, а ровесником Олега. Автор рассказа Повести временных лет о покорении Киева, видимо, взял это сочинение за основу, но в одном месте забыл заменить форму двойственного числа. Его оговорка дала нам возможность узнать о некоторых деталях истории русского летописания XI — начала XII века.

3. Наконец, если летопись сохранилась в единственном списке и грамматических перебоев в нем не прослеживается, исследователь может ориентироваться на стилистические различия между разными по происхождению фрагментами текста, а иногда и на содержательные противоречия. Скажем, рассказывая о небесных знамениях, наблюдавшихся на Руси в 1061 году, летописец замечает:

Но далее из описания событий начала XII века становится ясно, что знамения могут быть как добрыми, так и злыми: все зависит от того, насколько истово будут молиться очевидцы. В одной голове оба этих утверждения вряд ли уживутся, а значит, скорее всего, изложение событий 1061 года написано не тем, кто составил рассказ о громких победах русского оружия, ознаменовавших собой первое десятилетие XII века.

Понятно, что результаты такого анализа будут существенно менее убедительными, чем выводы, полученные первыми двумя способами. Но попытки рассматривать летописный текст как единое целое еще менее продуктивны, поскольку в таком случае наше представление об исторических событиях неизбежно останется слишком обобщенным.

3. Узнать, кем был летописец

Евангелист Иоанн Богослов. Пергамент из Золотой книги бенедиктинского аббатства Пфеферс. Германия, XI век © Université de Fribourg

Разделив летописный текст на разные по происхождению слои, мы можем переходить и к решению следующей задачи — попытаться понять логику авторов, установить, с какого ракурса и в какую сторону был направлен индивидуальный взгляд каждого из них.

Проникнуть в логику автора позволяет детальное знание обстоятельств его жизни. В таком случае историк, подобно актеру, играющему по системе Станиславского, может представить себя на месте своего персонажа и попытаться реконструировать мысли, руководившие человеком прошлого.

Но мы до обидного мало знаем об обстоятельствах жизни конкретных историописателей Древней Руси. Даже авторство одного из важнейших исторических сочинений, Повести временных лет, вызывает очень большие сомнения: во-первых, имя Нестора появляется только в самой поздней из известных нам рукописей с текстом Повести, в то время как в других его произведениях оно фигурирует всегда, а во-вторых, Повесть временных лет расходится в трактовке ряда исторических сюжетов с Житием Феодосия, которое несомненно принадлежит Нестору. Значит, опираться на эту атрибуцию в истолковании текста Повести временных лет не приходится.

С другой стороны, даже не зная конкретных имен и подробностей биографии, мы можем в деталях представить себе социальный портрет тех, под чьим пером сформировалась сюжетная канва российской истории, особенно если будем очень внимательны к мелким деталям. Любая вскользь брошенная фраза, любая третьестепенная фигура на заднем плане могут пролить свет на обстоятельства и причины создания изучаемого нами текста.

Рассказывая о святом Феодосии Печерском, один из летописцев XI века отмечает:

«к нему же и азъ придохъ, худыи и недостоиныи рабъ, и приятъ мя лѣтъ ми сущю 17 от роженья моего».

Там же под 1096 годом книжник пишет от первого лица об очередном нападении степных кочевников:

«и придоша в манастырь Печерьскыи, намъ сущим по кѣльямъ почивающим по заутрени (то есть «когда мы были в кельях и отдыхали после заутрени». — Д. Д.), и кликнуша около манастыря, и поставиша стяга два пред враты манастырьскими. Намъ же бѣжащим задомъ манастыря, а другимъ възбѣгшим на полати, безбожныѣ же сынове Измаилеви высѣкоша врата манастырю и поидоша по кельямъ, высѣкающе двери, и износяху, аще что обрѣтаху в кельи…»

Очевидно, автор или авторы приведенных фрагментов принадлежали к братии Киево-Печерского монастыря. Монастырская жизнь регламентирована в деталях. Ключевой предмет регулирования в монастырских уставах — это служба, состав и порядок следования церковных песнопений. Но немалое внимание уделяется и времени вне службы — трапезам (включая меню и даже поведение за столом), выполнению подсобных работ и индивидуальным занятиям в кельях. При этом весьма желательно, чтобы у монаха не было свободного, не посвященного тому или иному послушанию времени, поскольку праздность неизбежно рождает грех. При этом из той же летописи мы узнаем, что в Киево-Печерском монастыре действовал едва ли не самый строгий из уставов, Студийский.

Занятия историей могут встроиться в подобный образ жизни только при одном условии: если исторический процесс будет рассматриваться исключительно в религиозном ключе, сквозь призму грядущего Страшного суда. А раз так, то не приходится и удивляться той огромной роли, которую играли в древнерусском восприятии истории Библия и учение Церкви: только глубокое знакомство со священной историей и богословской литературой давало летописцу возможность создать такую трактовку событий, которая не пришла бы в противоречие с духом монастырского устава.

Наряду с летописцами-монахами существовали летописцы из белого духовенства и летописцы — служители церквей. Их мировосприятие во многом было похоже на мировосприятие монахов — в конце концов, и те, и другие, и третьи тесно связаны с жизнью церкви, но были и различия, связанные с тем, что священник был существенно больше вовлечен в мирскую жизнь. В частности, по сравнению со своими киевскими предшественниками новгородские летописцы XII–XIII веков кажутся более внимательными к экономике и городскому хозяйству, отмечают голодные и изобильные годы, падения и повышения цен, фиксируют природные катаклизмы и разрушения, которые наносит разбушевавшаяся стихия:

«бысть вода велика вельми въ Волхове и всюде, сено и дръва разнесе; озеро морози въ нощь, и растьрза вѣтръ, и вънесе въ Волхово, и поломи мостъ, 4 городнѣ отинудь бе-знатбе занесе».

То есть «поднялась вода сильно в Волхове и в других реках, сено и дрова унесла; озеро ночью стало замерзать, но ветер разметал льдины и вынес в Волхов, и сломал мост, четыре опоры унесло вообще неизвестно куда».

В результате мы получаем незамысловатую в литературном отношении, но объемную картину городской повседневности русского Средневековья.

Наконец, существовали (во всяком случае, в конце XV века) и летописцы —должностные лица. В частности, описав чудесные обстоятельства рождения Василия II (1415), один из книжников замечает:

«мнѣ же о сем Стефан дьякъ сказа, а в прежнем проречении старца Деменътей печатник ему сказаше, поведа великая княгини Мария».

Очевидно, составитель был принят при дворе и вхож в зарождающиеся московские приказы; поскольку же для процитированной летописи характерна еще и последовательная поддержка великокняжеской власти (в том числе и по тем вопросам, по которым позиция Ивана III расходилась с позицией Церкви), то весьма вероятно, что ее автор и сам принадлежал к несметному племени отечественных бюрократов.

Конечно, предложенные портреты летописцев носят характер веберовских идеальных типов и схватывают источниковую реальность лишь в самом первом приближении. В любом случае летописный текст обычно содержит достаточно деталей, позволяющих представить себе того человека, с которым приходится вести диалог, а значит, и предсказать специфику его реплик.

4. Понять, что летописец хотел сказать

Икона Спаса Пантократора. Миниатюра из Псалтыри Теодора. Константинополь, XI век © The British Library

Важной (и по большому счету лишь в последнее время осознанной) проблемой изучения летописных текстов является присутствие в них многочисленных иносказаний. Специфика иносказания в том, что о нем, как правило, не предупреждают; напротив, прибегая к непрямому выражению своей мысли, автор вызывает читателей на своего рода интеллектуальный поединок, предлагая им самостоятельно догадаться, где заканчивается буквальное описание и начинается текст с двойным дном. Понятно, что взаимодействие в таком режиме требует определенной подготовки и от пишущего, и от читающего: оба они должны владеть правилами игры и уметь ее распознать.

Долгое время считалось, что в русской средневековой книжности иносказания не употреблялись: летописцы казались исследователям людьми простыми, чуждыми греческой хитрости и латинской выучки. Действительно, на Руси не было ни состязательного суда, где можно было бы выработать навыки красноречия, ни академий и университетов, где эти навыки можно было бы обобщить, систематизировать и передать молодому поколению. И все же картина немного сложнее. Рассмотрим один пример, предложенный в середине 1990-х годов историком Игорем Данилевским.

В начальной части Повести временных лет, уже сообщив о Кие, Щеке, Хориве и сестре их Лыбеди, но еще до рассказа о призвании варягов летописец приводит историю о том, как правители Хазарского каганата попытались обложить данью восточнославянское племя полян:

«и наидоша я козарѣ… и рѣша козари: „Платите намъ дань“. Съдумавше же поляне и вдаша от дыма мечь, и несоша козари ко князю своему и къ старѣишинымъ своимъ, и рѣша имъ: „Се налѣзохомъ дань нову“. Они же рѣша имъ: „Откуду?“ Они же рѣша: „Въ лѣcѣ на горахъ надъ рѣкою Днѣпрьскою“. Они же рѣша: „Что суть въдали?“ Они же показаша мечь. И рѣша старци козарьсти: „Не добра дань, княже! Мы ся доискахомъ оружьемь одиною стороною, рекше саблями, а сихъ оружье обоюду остро, рекше мечь. Си имуть имати дань на насъ и на инѣхъ странахъ“».

Вот перевод этого фрагмента:

«и нашли их (полян. — Д. Д.) хазары… и сказали хазары: „Платите нам дань“. Поляне же, посовещавшись, дали от очага по мечу, и отнесли хазары своему князю и старейшинам и сказали им: „Вот, мы нашли новых данников“. Те же сказали : „Где?“ Пришедшие же сказали: „В лесу, что на горах у реки Днепра“. же сказали: „Что они дали?“ Пришедшие же показали меч. И сказали старцы хазарские: „Не к добру эта дань, княже! Мы добились оружием, заточенным с одной стороны, то есть саблями, а у этих — оружие, заточенное с обеих сторон, то есть мечи. Эти будут собирать дань и с нас, и с других стран“».

Сцена написана столь прямолинейно и бесхитростно, что усомниться в ее реальности практически невозможно. Неудивительно, что большинство интерпретаторов Повести временных лет рекомендуют читателям задуматься о технологической подоплеке этого рассказа: в частности, в авторитетнейшем издании произведения, в серии «Литературные памятники», в качестве комментария к приведенному отрывку даются сведения о находках мечей и сабель на Восточно-Европейской равнине.

Хорошо известно между тем, что меч обоюдоострый неоднократно упоминается в Библии как оружие праведников. Так, в одном из псалмов (Пс. 149: 5–9) читаем:

«Да торжествуют святые во славе, да радуются на ложах своих. Да будут славословия Богу в устах их, и меч обоюдоострый в руке их, для того, чтобы совершать мщение над народами, наказание над племенами, заключать царей их в узы и вельмож их в оковы железные, производить над ними суд писанный».

В Новом Завете обоюдоострый меч является атрибутом Христа Вседержителя и символом христианского учения:

«Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и, обратившись, увидел семь золотых светильников, и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому. <…> Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его — как солнце, сияющее в силе своей (Отк. 1: 12–13, 16)».

Владеющий обоюдоострым мечом действует от имени Господа, верша праведный суд над отдельными людьми и целыми народами.

Предложенная параллель может показаться натянутой, тем более что ни в Библии, ни в сочинениях авторитетных истолкователей указанных библейских фрагментов не упоминается сабля. Получается, что в рассказе о хазарской дани противопоставляются два объекта — меч и сабля, но символическое значение прослеживается только для одного. Однако, обращают на себя внимание три обстоятельства.

Во-первых, археологические исследования показывают, что производство мечей было налажено на Руси только в X — начале XI века, то есть существенно позже, чем происходили события, излагаемые в обсуждаемом летописном рассказе. При этом мечи оставались атрибутом высших слоев общества, а простые люди (владельцы большинства упомянутых в легенде очагов) к таким сложным и дорогим изделиям доступа не имели.

Во-вторых, из дальнейшего текста мы узнаем, что славяне платили дань хазарам или мехами (статья 859 года), или деньгами (статья 885 года). В этом отношении обсуждаемый рассказ находится в существенном противоречии с остальным летописным текстом.

В-третьих, идея платить дань оружием не вяжется с прочими характеристиками, которыми наделили полян составители летописного текста. Непосредственно перед процитированным фрагментом читаем:

«по сихъ же лѣтѣхъ, по съмьрти братьѣ сея быша обидимы древлями и инѣми околними».

Трудно понять, почему племя, которое не решилось защищаться от соседей, обладающих схожим уровнем организации и воинской выучки, неожиданно проявляет такую воинственность перед лицом такого могущественного врага, каким был в обсуждаемую эпоху Хазарский каганат.

Напротив, если искать за рассказом о дани мечами не историческую реальность, а символические структуры, то результаты таких поисков состыкуются с окружающим текстом практически без зазоров. Описывая полян, книжник подчеркивает, что они «бяху мужи мудри и смыслени» (то есть «были мудрыми и рассудительными»). И даже с неохотой признавая, что Русь долгое время хранила нечистые языческие нравы, летописец отмечает, что поляне в этом празднике разврата не участвовали:

«поляне бо своих отьць обычаи имуть, кротокъ и тихъ, и стыдѣнье къ снохамъ своимъ, и къ сестрамъ, къ матеремъ и к родителемъ своимъ, къ свекровемъ и къ деверемъ велико стыдѣнье имѣху. Брачныи обычаи имяху: не хожеше зять по невѣсту, но приводяху вечеръ, а завътра приношаху по неи, что вдадуче. А древляне живяху звѣриньскимъ образомъ, жиоуще скотьски, убиваху другъ друга, ядяху вся нечисто, и брака у нихъ не бываше, но умыкиваху у воды дѣвиця. И радимичи, и вятичи, и сѣверъ, одинъ обычаи имяху, живяху в лѣсѣ, якоже всякии звѣрь…

поляне ведь по обычаю своих отцов живут кротко и спокойно и сдержанно вели себя со снохами своими, с матерями и с родителями, со свекровями и с деверями вели себя очень сдержанно. Был у них обычай заключать браки: зять не ходил за невестой, но приводили с вечера, а наутро приносили приданое, что считали уместным. А древляне жили как дикие звери, ведя образ жизни скота, убивали друг друга, ели нечистое, и браков они не заключали, но крали девиц, вышедших к воде. И радимичи, и вятичи, и северяне одинаковых обычаев держались, жили в лесу, словно обыкновенные звери…»

Очевидно, племя, на землях которого был воздвигнут Киев, будущая мать городов русских, виделось древнерусским книжникам каким-то особенным и будто бы заранее предназначенным для миссии первого объединителя восточнославянских племен. Естественно наделить такое племя и обоюдоострым мечом — атрибутом богоизбранного народа, и именно затем, чтобы устами хазарских мудрецов подчеркнуть предстоящую этому племени важнейшую историческую роль.

Существуют и другие примеры того, когда внешне бесхитростный и прямолинейный летописец вплетает в свой рассказ весьма сложные и требующие расшифровки аллегории. Чтобы понимать этот язык, надо знать библейский текст (причем по возможности не в современном синодальном, а в церковнославянском переводе), учение Церкви, а также, судя по всему, апокрифическую литературу, читать которую вообще-то не полагалось, но которая в большом количестве циркулировала по городам и весям средневековой Руси. Только освоив этот немалый культурный багаж, мы сможем претендовать на то, чтобы беседовать с летописцем на равных. 

Запрос «ПВЛ» перенаправляет сюда; см. также другие значения.

Повесть временных лет

Повѣсть времѧнныхъ лѣт̑ъ

Повесть временных лет, ПВЛ


14-й лист Радзивилловской летописи
(список XV века; фрагмент, описывающий
поход Вещего Олега на Царьград).

Авторы

Нестор, другие не известны

Дата написания

ок. 1110—1118

Язык оригинала

древнерусский

Описывает

с библейских времён до 1117 года

Жанр

историческое художественное произведение и Анналы

Первоисточники

Хроника Георгия Амартола

Рукописи

сохранившиеся списки:

  • Радзивилловский
  • Лаврентьевский
  • Ипатьевский

Хранение

Российская национальная библиотека

Оригинал

утрачен

Текст в Викитеке

«По́весть временны́х лет» (др.-рус. Повѣсть врємѧнныхъ лѣтъ, также называемая «Первоначальная летопись» или «Несторова летопись») — наиболее ранний из дошедших до настоящего времени древнерусских летописных сводов начала XII века. Известен по нескольким редакциям и спискам с незначительными отклонениями в текстах, внесёнными переписчиками. Был составлен в Киеве.

Охваченный период истории начинается с библейских времён во вводной части и заканчивается в третьей редакции 1117 годом. Датированная часть истории Киевской Руси начинается с лета 6360 (852 год), правления византийского императора Михаила III.

Название своду дало начало первой фразы: «Се повести времяньных лет, откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть». В литературе предлагается несколько вариантов перевода этого названия: «Рассказ повременный о прошедших годах», «рассказ о мимолётных, быстро текущих годах прошлого», «повести минувших, прошедших лет». Кроме того, слово «временный» означает и «земной, преходящий (в противоположность загробному, вечному)». Наконец, И. Н. Данилевский в 2004 г. предложил ещё одну версию перевода, предварительно сделав иную разбивку текста на слова: «Се по вѣсти времяньных лѣт… / Вот: до известия о последних временах — от происхождения Русской земли».

Историческую достоверность «Повести» многие современные специалисты ставят под сомнение (см. раздел «Критика» ).

Энциклопедичный YouTube

Летопись Лаврентьевская

Летопись Лаврентьевская – летопись XIV в., сохранившаяся в единственном пергаменном списке (ГПБ, F.п.IV.2), переписанном в 1377 г. монахом Лаврентием по заказу великого князя Суздальско-Нижегородского Дмитрия Константиновича. Текст Л. доведен до 6813 (1305) г. В шести местах обнаруживаются пропуски текста: 1) 6406 (898) – 6430 (922) гг.; 2) кон. 6596 (1088) – нач. 6597 (1089) гг.; 3) нач. 6705 (1197) г.; 4) 6711 (1203) – 6713 (1205) гг.; 5) 6771 (1263) – 6791 (1283 ) гг.; 6) 6795 (1283) – 6802 (1294) гг. Первый и пятый пропуски являются следствием утраты листов в рукописи; второй, третий и четвертый, очевидно, принадлежат самому писцу рукописи (Лаврентию) или его непосредственному предшественнику; происхождение шестого пропуска спорно: он мог быть отражением дефекта в непосредственном оригинале или в самой рукописи. Явно не на месте (даже если оно принадлежало летописному тексту), посредине статьи 6604 (1096) г., помещено в Л. Поучение Владимира Мономаха, не читающееся ни в каких других рукописях. Начальные 40 листов Л. написаны уставным почерком, дальнейшие – полууставом, но три листа рукописи (л. 157, 161 и 167) написаны не до конца (хотя текст их последовательно продолжается на следующих листах), иным, чем перед ними (уставным), почерком, на пергамене с иной разлиновкой строк. Л. принадлежала до начала XVIII в. владимирскому Рождественскому монастырю, затем была привезена в Петербург, а в 1792 г. приобретена А. И. Мусиным-Пушкиным, подарившим ее затем Александру I (рукопись была помещена в Публичную библиотеку). Уже в 1804 г. была предпринята первая попытка издания Л., но она не была доведена до конца, второе издание (1824 г.) также не было завершено; первое полное издание Л. (в ПСРЛ) осуществлено в 1846 г.

Со времени ее открытия для науки Л. постоянно привлекала внимание историков. Ею широко пользовался (наряду с двумя другими «харатейными» летописями – Летописью Новгородской первой по Синодальному списку и Троицкой) Н. М. Карамзин в «Истории государства Российского» (именуя ее «Пушкинской» – по имени владельца). До конца XIX в. исследователей Л. особенно привлекала ее начальная часть – содержащаяся в ней Повесть временных лет в редакции Сильвестра. Первой работой, посвященной Л. в целом, было исследование И. А. Тихомирова, пытавшегося определить отдельные источники Л. – «сказания» и «походные заметки»; он пришел к заключению, что в Л., «кроме Повести временных лет и южнорусских летописей, вошли известия, записывавшиеся сначала по преимуществу во Владимире (до смерти Всеволода III), а потом в Ростове, Суздале и Твери; есть также несколько известий костромских и ярославских, переяславских и рязанских».

На новую почву вопрос о происхождении Л. был поставлен А. А. Шахматовым в его отзыве на работу И. А. Тихомирова. А. А. Шахматов указал, что Л. не только сама представляла собою свод (это понимал и И. А. Тихомиров), но и основывалась на более ранних сводах. Для определения этих сводов-протографов необходимо было поэтому сравнить Л. с другими ранними летописями, и прежде всего с Летописью Радзивиловской и Летописью Троицкой. Такое сравнение обнаружило, что Л. особенно близка к Троицкой, Радзивиловская также сходна с Л. (вплоть до 6711 (1203) г.), однако в отличие от Троицкой, Радзивиловская на всем протяжении имеет редакционные отличия от Л. А. А. Шахматов сделал отсюда вывод, что в основе Л. – Троицкой и Радзивиловской (и сходных с нею летописей) лежал Владимирский летописный свод кон. XII – нач. XIII в., но в разных редакциях. Различие в изложении событий после смерти Андрея Юрьевича Боголюбского (1175 г.) дает основание предполагать, что в основе Л. лежала более ранняя редакция Владимирского свода (1185 г. – по А. А. Шахматову, 1177 и 1193 гг. – по М. Д. Приселкову), еще не отразившая тенденциозных добавлений, связанных с политикой Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (добавления имени Всеволода к известиям о его брате Михалке), а в основе Радзивиловской – более поздняя (Владимирский свод начала XIII в., дошедший через посредство Переяславского свода 1216 г.). Сопоставление Л. с Летописью Ипатьевской также обнаружило совпадения между ними, но гораздо более редкие. А. А. Шахматов объяснял их отчасти взаимными влияниями северно-русского и южнорусского (отразившегося в Ипатьевской летописи) летописания XII–XIII вв., отчасти же тем, что источником Л. и Ипатьевской (не отразившимся на Радзивиловской) был общерусский летописный свод – Полихрон начала XIV в. Влиянием Полихрона начала XIV в. А. А. Шахматов объяснял и совпадение двух известий (6725 г. и 6731 г. – начало битвы на Калке) Л. и НIЛ.

Важное место в исследованиях Л. занимает работа М. Д. Приселкова. Проанализировав заключительную часть Л., М. Д. Приселков пришел к выводу, что свод 1305 г., лежащий в основе ее, был не митрополичьим сводом начала XIV в. (Полихроном), а великокняжеской летописью владимиро-тверского князя Михаила Ярославича – ряд известий из семейного летописца тверского князя содержится в конце Л. Он также отверг объяснение сходства Л. с Ипатьевской отражением в них Полихрона. Текст Ипатьевской летописи доходил до конца XIV в.; наличие сходных известий в обоих летописях (почти все они читаются также и в Радзивиловской) естественнее всего может быть объяснено взаимными влияниями северного и южного летописания в XII–XIII вв. Осуществленная им реконструкция Троицкой летописи позволила М. Д. Приселкову сопоставить Л. и Троицкую на всем их протяжении и установить, что они сходны вплоть до 6813 (1305) г. – т. е. до кончания Л. Он пришел к выводу, что в обеих летописях отразился владимирский великокняжеский свод 1305 г.; Лаврентьевский список 1377 г. может рассматриваться как «простая копия», старательное, но не всегда удачное воспроизведение «очень ветхого экземпляра свода 1305 г.». Тот же самый свод 1305 г. был положен и в основу свода 1408 г. – Троицкой летописи.

Выводы М. Д. Приселкова были в основном приняты в научной литературе последующего времени. Свод 1305 г., дошедший в составе Л., отражал владимирскую летописную традицию, но она была довольно сложной. В основе Л. лежало несколько владимирских сводов XII–XIII вв., опиравшихся на различные источники. Южные известия XII в. восходили во владимирском своде XII в. к летописанию Переяславля Южного, где княжили близкие родичи владимирских Мономашичей, и, возможно, также к его киевской переработке. Северное летописание в Л. также было неоднородным – уже с начала XIII в. в известиях Л. слито собственно владимирское летописание (связанное с сыном Юрием и Ярославом Всеволодовичами) и летописание Ростова (где княжил старший сын Всеволода Большое Гнездо Константин, первоначально обделенный при разделе отцовского наследия). Н. М. Бережков обратил внимание на смену календарных стилей в Л., важную для понимания соотношения этой летописи с другими. До 6678 (1170) г. в Л. преобладал (как и в Повести временных лет) мартовский стиль, с 6679 г. его сменяет ультрамартовский стиль (когда, начиная с марта, различие между датой от С. М. и датой н. э. равняется 5509 годам), со второй годовой статьи 6714 г. и до 6793 (1285) г. вновь следует мартовский, опять сменяющийся на протяжении 6802–6813 гг. (до конца Л.) ультрамартовским. Наличие в Л. двух статей за 6714 г. (излагающих события двух разных следующих друг за другом годов) Н. М. Бережков объяснял тем, что здесь происходила смена стилей, и первая статья 6714 г. была ультрамартовской, а вторая – мартовской. Но текст с 6711 по 6713 г. в Л. отсутствует, а сопоставление с близкой к Л. Троицкой летописью (текст которой сохранился в Летописи Симеоновской) позволяет восполнить этот пробел; между тем, в Троицкой (Симеоновской) с 6708 (1200) г. употребляется мартовский стиль, Очевидно, это объяснялось тем, что свод 1305 г. с начала XIII в. отражал новый источник – ростовское летописание, где календарный стиль был мартовским. Первой статье, датированной в Л. 6714 г., соответствует в Троицкой 6713 г., второй – 6714 г. (по мартовскому стилю). Можно думать поэтому, что и в своде 1305 г. первая из этих статей была датирована 6713 г., а дата «6714» представляет собой поправку Лаврентия (или его непосредственного предшественника), пользовавшегося дефектным текстом, где отсутствовали года 6711–6713, и проставившего годовую дату по догадке. В Радзивиловской даты, начиная с 6711 г., сохраняют ультрамартовский стиль (в Летописце Переяславля Суздальского до 6721 г.), установившийся во владимирском летописании с 6679 (1170) г., и именно это календарное различие свидетельствует о смене источника в Л. с начала XIII в.

Двойственное – владимирское и ростовское – происхождение Л. сказалось и на Повести о нашествии Батыя 1237–1239 гг. Рассказ этот состоит из различных элементов – владимирских и ростовских записей (двойственное происхождение привело к тому, что о некоторых событиях здесь рассказано дважды), литературных «общих мест», особого рассказа о гибели ростовского князя Василька Константиновича и т. д. Объединение этих различных элементов в единый рассказ могло произойти в разное время: вскоре после завоевания, когда Владимир был разгромлен и центр летописания перенесен в Ростов, в 80-х г. XIII в., когда, по-видимому, были соединены в общую летопись владимирские своды конца XII в. и начала XIII в. (отразившиеся в Радзивиловской летописи), или в 1305 г. при создании оригинала Л. Представляются неубедительными попытки датировать этот рассказ концом XIV в. – временем написания списка Лаврентия. Реконструкция текста Троицкой летописи позволяет с достаточной уверенностью утверждать, что рассказ о нашествии Батыя совпадал в ней с Л. Если бы мы предполагали, что рассказ Батыя создан в 1377 г., при написании списка Лаврентия, то необходимо было бы возводить Троицкую летопись к списку 1377 г. или к ее последующим отражениям. Но в ряде случаев Троицкая передает общий текст до 1305 г. лучше, чем список Лаврентия (в ней не было пропусков Л. за 6406–6430, 6596, 6705, 6711–6713, 6771–6791, 6795–6802 гг., она включает имена, пропущенные в Л. Л., в частности, имена деятелей XIII в.) – следовательно, она восходит не к списку 1377 г., а к своду 1305 г.

Изучение Л. еще требует ряда дальнейших исследований. Не решен вопрос о происхождении нескольких известий Л., совпадающих с НIЛ (предполагалось, что они – рязанского происхождения, но возможно, что их источником было новгородское летописание), о времени соединения владимирской и ростовской летописной традиции. Заслуживают также внимания кодикологические особенности списка 1377 г. (несколько листов в Л. явно вклеено задним числом, но это могло объясняться случайными обстоятельствами – порчей листов при переписке).

В целом Л. несомненно была выдающимся памятником древнерусской литературы и общественной мысли. Оригинал Л. был создан при владимирско-тверском князе Михаиле Ярославиче, первом русском князе, решившемся после нашествия Батыя на прямое сопротивление хану (1317 г.) и казненном за это в Золотой Орде. Свод 1305 г. не мог выступать против татарского ига открыто, но ряд рассказов этого свода (рассказ о нашествии Батыя, о расправе с князем Романом Рязанским, не сохранившийся в Л. из-за дефектности текста, но дошедший в Троицкой; о расправе, учиненной баскаком Ахматом в Курском княжестве в 1283–84 гг.) ярко рисовал жестокость завоевателей и производил сильное впечатление на читателей. Через свод 1408 г. (Троицкую летопись), свод 1448 г. (Летописи Софийская I и Новгородская IV) и летописный свод Московский великокняжеский конца XV в. Л. оказала глубокое влияние на последующее летописание.

Я. С. Лурье

История создания

Древнерусская литература складывается после принятия христианства и охватывает семь веков. Основная ее задача — раскрытие христианских ценностей, приобщение русского народа к религиозной мудрости. «Повесть временных лет» («Первоначальная летопись», или «Нестерова летопись») — одно из древнейших произведений русской литературы. Оно создано в начале XII века монахом Киево-Печерской лавры летописцем Нестором. В названии летописи Нестор сформулировал свою задачу: «Се повести времяньных лет, откуду есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Русская земля стала есть». Оригинал «Повести…» до нас не дошел. В настоящее время имеется несколько копий. Из них самые известные две: рукописный пергаментный сборник 1337 года — хранится в Государственной публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина (Лаврентьевская летопись) и рукописный сборник начала XV века — хранится в библиотеке Академии наук РФ (Ипатьевская летопись). Лаврентьевская летопись названа по имени её писца — монаха Лаврентия, который переписал её для Суздальского Великого князя Дмитрия Константиновича в 1337 году и поставил в конце свое имя. Лаврентьевская летопись — это сборник, в состав которого вошли два произведения: сама «Повесть временных лет» и «Суздальская летопись», доведённая до 1305 года. Ипатьевская летопись названа по бывшему месту хранения — Ипатьевскому монастырю в Костроме. Это тоже сборник, в состав которого входит несколько летописей и в том числе «Повесть временных лет». В данном документе повествование доводится до 1202 года. Главное различие между списками в их конце: Лаврентьевская летопись доводит повествование до 1110 г., а в Ипатьевском списке повесть переходит в летопись Киевскую.

Жанр, род летописи

Летопись — это один из жанров средневековой литературы. В Западной Европе он назывался «хроники». Обычно это описание легендарных и реальных событий, мифологических представлений. Академик Д.С. Лихачев по этому поводу говорил, что у древнерусской литературы был один сюжет — «мировая история» и одна тема — «смысл человеческой жизни». Летописцы не заносили в свои записи события частного характера, не интересовались жизнью простых людей. Как отмечал Д.С. Лихачев, «попасть в летописные записи — само по себе событие значительное». Русские летописцы не только записывали события в хронологической последовательности, но и создавали свод письменных источников и устных преданий, а затем на основе собранного материала делали свои обобщения. Итогом работы становилось некое поучение.
Летописный свод включает в себя как краткие погодные записи (то есть записи о событиях, происшедших в определенный год), так и другие тексты различных жанров (повести, поучения, притчи, предания, легенды, библейские сказания, договоры). Основным в летописи становится рассказ о каком-либо событии, имеющий законченный сюжет. Прослеживается тесная связь с устным народным творчеством.
«Повесть временных лет» содержит изложение древнейшей истории славян, а затем и Руси от первых киевских князей и до начала XII в. «Повесть временных лет» не только историческая хроника, но одновременно и выдающийся памятник литературы. Благодаря государственному взгляду, широте кругозора и литературному таланту Нестора «Повесть временных лет», по словам Д.С. Лихачева, явилась «не просто собранием фактов русской истории и не просто историко-публицистическим сочинением, связанным с насущными, но преходящими задачами русской действительности, а цельной, литературно изложенной историей Руси».
Тематика
«Повесть временных лет» — первый общерусский летописный свод. В ней собраны исторические сведения о жизни Древней Руси, записаны легенды о происхождении славян, их расселении по Днепру и вокруг озера Ильмень, столкновении славян с хазарами и варягами, призвании новгородскими славянами варягов с Рюриком во главе и образовании государства Русь. Предания, записанные в «Повести временных лет», представляют собой практически единственный источник сведений по формированию первого древнерусского государства и первым русским князьям. Имена Рюрика, Синеуса, Трувора, Аскольда, Дира, вещего Олега не встречаются в других источниках того времени, хотя делаются попытки отождествить некоторых исторических персонажей с перечисленными князьями. Роль первых русских князей (Олега, Игоря, Святослава, Владимира) в борьбе с врагами, становление Киевского княжества — основополагающая тема «Повести временных лет».
Среди летописных текстов: рассказ о мести Ольги древлянам (945-946 гг.); рассказ о юноше и печенеге (992 г.); осада печенегами Белгорода (997 г.) — рассказ о смерти Олега от коня (912 г.) занимает особое место.

Идея анализируемого произвдения

Основной идеей «Повести…» является осуждение автором распрей между князьями, призыв к объединению. Русский народ представлен летописцем как равный среди других христианских народов. Интерес к истории диктовался насущными потребностями дня, история привлекалась для того, чтобы «поучить» князей — современников политической государственной мудрости, разумному управлению государством. Это и побудило монахов Киево-Печерской обители стать историками. Таким образом, древнерусская литература выполняла задачу по нравственному воспитанию общества, формированию национального самосознания, выступала носителем гражданских идеалов.
Основные герои Повести временных лет
Героями летописей являлись в первую очередь князья. В «Повести временных лет» рассказывается о князе Игоре, о княгине Ольге, о князе Владимире Мономахе и других людях, живших в средневековой Руси. Например, в центре внимания одной из редакций повести находятся события, связанные с деятельностью Владимира Мономаха, где говорится о семейных делах Мономаха, данные о византийских императорах, с которыми состояли в родстве Мономахи. И это не случайно. Как известно, Владимир Мономах был Великим Киевским князем в 1113-1125 гг. Он был известен народу как патриот и активный защитник Руси от половцев. Мономах был не только полководцем и государственным деятелем, но и писателем. В частности, он написал «Поучение детям».
Среди первых русских князей Нестора привлекает князь Олег. Князь Олег (? — 912) — первый киевский князь из рода Рюриковичей. Летопись говорит, что Рюрик, умирая, передал власть родственнику своему, Олегу, так как сын Рюрика, Игорь, был в то время очень мал. Три года Олег княжил в Новгороде, а затем, набрав войско из варягов и подвластных ему племен чуди, ильменских славян, мери, веси, кривичей, двинулся на юг. Олег хитростью завладел Киевом, умертвив княживших там Аскольда и Дира, и сделал его своей столицей, сказав: «Это будет мать городов русских». Объединив славянские племена севера и юга, Олег создал мощное государство — Киевскую Русь. Со смертью Олега связано в летописи известное сказание. По счету летописца, Олег княжил 33 года, с 879 г. (год смерти Рюрика) по 912-й. Он обладал выдающимся талантом полководца, а его мудрость и предусмотрительность были столь велики, что казались сверхъестественными. Современники прозвали Олега Вещим. Удачливый князь-воин прозван «вещим», т.е. волшебником (правда, при этом летописец-христианин не преминул подчеркнуть, что прозвище дали Олегу язычники, «людие погани и невеголоси»), но и ему не удается уйти от своей судьбы. Под 912 г. летопись помещает поэтическое предание, связанное, очевидно, «с могилой Ольговой», которая «есть… и до сего дни». Это предание имеет законченный сюжет, который раскрывается в лаконичном драматическом повествовании. В нём ярко выражена мысль о силе судьбы, избежать которой никто из смертных, и даже «вещий» князь, не в силах.
Легендарного князя Олега можно назвать первым русским деятелем общенационального масштаба. О князе Олеге было сложено много песен, легенд и преданий. Народ воспевал его мудрость, умение предсказывать будущее, его талант великолепного военачальника, умного, бесстрашного и находчивого.

Сюжет, композиция Повести временных лет

Олег княжил долгие годы. Однажды он призвал к себе волхвов-прорицателей и спросил: «От чего суждено мне умереть?» И волхвы ответили: «Примешь ты, князь, смерть от своего любимого коня». Опечалился Олег и сказал: «Если так, то никогда больше не сяду на него». Он приказал увести коня, кормить его и беречь, а себе взял другого.
Прошло немалое время. Как-то раз вспомнил Олег своего старого коня и спросил, где он сейчас и здоров ли. Ответили князю: «Уже три года прошло, как умер твой конь».
Тогда воскликнул Олег: «Солгали волхвы: конь, от которого они сулили мне смерть, умер, а я жив!» Он захотел увидеть кости своего коня и поехал в чистое поле, где лежали они в траве, омытые дождями и выбеленные солнцем. Князь тронул ногой конский череп и сказал, усмехнувшись: «От этого ли черепа смерть мне принять?» Но тут из конского черепа выползла ядовитая змея — и ужалила Олега в ногу. И от змеиного яда умер Олег.
По словам летописца, «оплакивали его все люди плачем великим».

Художественное своеобразие произведения

«Повесть временных лет», рассказывая о месте русского народа среди других народов мира, об истории его становления, вводит нас в атмосферу эпического народно-песенного отношения к русской истории. В «Повести временных лет» наличествует как эпическое изображение, так и поэтическое отношение к родной истории. Вот почему «Повесть временных лет» — это не только произведение русской исторической мысли, но и русской исторической поэзии. Поэзия и история находятся в ней в неразрывном единстве. Перед нами литературное произведение, созданное на основе устных рассказов. Именно устным источникам «Повесть временных лет» обязана и своим великолепным, сжатым и выразительным языком. Историзм, лежащий в основе древнерусской литературы, предполагал некую идеализацию изображаемого. Отсюда художественное обобщение, отсутствие изображения внутренней психологии героя, его характера. Вместе с тем в летописи явно прослеживается авторская оценка.
Особенностью «Повести временных лет» является необычайно для того времени поэтический слог. Стиль летописи лаконичен. О6разная речь включает в себя частое обращение к прямой речи, к пословицам и поговоркам. В основном летопись содержит церковнославянскую лексику, которая тесно переплетается с разговорным русским языком. Отражая действительность, летопись отражает и язык этой действительности, передает речи, которые были на самом деле произнесены. В первую очередь это влияние устного языка сказывается в прямой речи летописей, но и речь косвенная, повествование, ведущееся от лица самого летописца, в немалой степени зависит от живого устного языка своего времени — прежде всего в терминологии: военной, охотничьей, феодальной, юридической и т.д. Таковы были те устные основы, на которых зиждилось своеобразие «Повести временных лет» как памятника русской исторической мысли, русской литературы и русского языка.
Значение произведения «Повесть временных лет»
Нестор был первым древнерусским феодальным историографом, который связал историю Руси с историей восточноевропейских и славянских народов. Кроме того, особенностью повести является ее прямая связь со всемирной историей.
«Повесть временных лет» — это не только образец древнерусской литературы, но и памятник культурной жизни народа. Сюжеты летописи широко использовали в своем творчестве многие поэты. Особое место принадлежит знаменитой «Песни о вещем Олеге» А.С. Пушкина. Поэт рассказывает о князе Олеге как о былинном богатыре. Олег много совершал походов, много сражался, но судьба берегла его. Пушкин любил и знал русскую историю, «предания веков». В легенде о князе Олеге и его коне поэта заинтересовала тема рока, неизбежности предначертанной судьбы. В стихотворении звучит и гордая уверенность в праве поэта на свободное следование своей мысли, созвучная древнему представлению вера в то, что поэты — провозвестники высшей воли.
Волхвы не боятся могучих владык, А княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесною дружен.
Правду нельзя ни купить, ни обойти. Олег избавляется, как ему кажется, от угрозы смерти, отсылает коня, который должен, по предсказанию кудесника, сыграть роковую роль. Но через много лет, когда он думает, что опасность миновала — конь мертв, судьба настигает князя. Он трогает череп коня: «Из мертвой главы гробовая змея Шипя между тем выползала».
Рассказанная А.С. Пушкиным легенда о славном князе Олеге наводит на мысли о том, что у каждого своя судьба, ее не обманешь, и друзей своих нужно любить, беречь и не расставаться с ними при жизни.

Письменность появилась на Руси вместе с принятием христианства, когда из Болгарии перешли к нам богослужебные книги и стали распространяться посредством переписывания. Хотя в то отдаленное время сходство между всеми языками разных славянских племен было несравненно большее, чем теперь, — все-таки язык церковно-славянский отличался от русского разговорного или народного как по отношению к фонетике, так и по отношению к этимологии и синтаксису. Между тем наши предки, по мере распространения христианства и грамотности, все более и более знакомились с этим языком письменности: они слушали его во время богослужения, читали на нем церковные книги и переписывали их. Само обучение грамоте на Древней Руси совершалось по книгам церковно-славянским. Отсюда понятно, что церковно-славянский язык должен был оказать сильное влияние на речь грамотных людей того времени, и влияние это до такой степени было велико, что когда на Руси стала зарождаться литература и когда появились первые писатели, то в основу своей книжной речи они положили церковно-славянский язык.
Но с другой стороны, русский народный, или разговорный, язык, употреблявшийся издавна в обыденной жизни, не вытеснялся этим занесенным книжным языком, а существовал с ним рядом, и книжные люди, в какой бы степени ни усвоили церковнославянскую речь, невольно вносили в эту речь элементы живого разговорного языка, и чем далее, тем все больше и больше усиливалось это присоединение русской разговорной речи к языку церковно-славянскому. Это присоединение русского элемента к письменному языку в литературных произведениях древнего периода выразилось и по отношению к этимологическим формам, и по отношению к синтаксическому строю языка, и еще более — по отношению к фонетике.
Таким образом, в литературных произведениях древнерусской словесности смешиваются языки церковно-славянскии и русский разговорный, а потому литературный язык Древней Руси может быть назван славяно-русский.
Язык Несторовой летописи также славяно-русский и также представляет смешение элементов обоих языков.
(По книге П.В. Смирновского «История русской словесности»)

Советуем прочитать

Лихачев Д.С. Великое наследие. Классические произведения литературы Древней Руси. — М.: Современник, 1980.
Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. — М.: Наука, 1979-
Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. — М.; Л., 1947.

Осётров Е. Живая древняя Русь. — М.: Просвещение, 1984.
Рыбаков Б А Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. — К., 1963.
Смирновский П.В. История русской словесности. Часть первая. Древний и средний периоды. — М., 2009.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх