Помост

Вопросы веры

Сказки в даля

Сказки Даля Владимира Ивановича

Свои сказки Владимир Даль писал для детей, а также и для взрослых. Владимир Иванович Даль рассказы создавал довольно близко к фольклорным (например «Девочка-снегурочка», «Лиса и медведь» или «Война грибов» и «Журавль и цапля»).

Писатель тут старается использовать разные сюжеты или их отдельные элементы, делает собственные выставки рисунков, чтобы постараться сделать более простым логическое восприятие своих произведений. Огромную роль играет морализаторство. Язык, который наполняет сказки Даля создает необыкновенную ауру детства. Ребенок с радостью воспринимает ритмическую и простую речь сказок.

Писал Владимир Иванович Даль сказки и для взрослых, которые имеют в большей степени, иронический характер, фольклорные характеры используются всё реже. Типичный мотив для сказки Даля — это взаимодействие какой-либо нечистой силы и обычного мужика. Важен социальный подтекст — противостояние низжих и высших слоев нашего общества. Народная речь зачастую перемешивается с литературной лексикой. Сказочная манера, наполняющая рассказы Даль пытался приблизить к народной речи. Чтоит отметить ,что присутствуют также описания простонародного быта и нравов старой жизни. В этой категории все сказки даля читать можно абсолюно бесплатно онлайн, также к каждой сказке привязана соответствующая иллюстрация.

Сказки

автор

Владимир Даль

читает
Дмитрий Жулин

Мы хотим познакомить вас и ваших детей с замечательным русским сказочником Владимиром Далем, после прочтения его сказок А.С. Пушкин надписал своему другу Далю рукопись своей сказки о рыбаке и рыбке: «Твоя отъ твоихъ! Сказочнику казаку Луганскому, сказочникъ Александръ Пушкинъ».
Погружаясь в мир русской сказки, текст которой не искажен и не сокращен современными издателями глянцевых детских книжек, ваш ребенок задумается о добре и зле, правде и лжи, трудолюбии и лени и, безусловно, напитается народной добродетелью.
Владимир Иванович Даль (1801 — 1872) в первую очередь известен нам как лексикограф, составитель «Толкового словаря живого великорусскогр языка», главного дела своей жизни. А еще он был морским офицером, военврачом, хирургом, этнографом и писателем. И если сохранение слова в словаре — сохраняет язык в целом, сохранение здоровья человека — сохраняет народ, так и сохранение сказок — оберегает детей от соблазнов современного, мира.

Сказка о старике-боровике и его методах воспитания

— Митрофанушкааа! Ау! Митрофанушкааа! – Кричала бабушка, потеряв внука, которого она взяла в лес по грибы. Но Митрофанушка не отзывался, и бабушка вот уже битых два часа пыталась его найти.
Слезы катились по морщинистым щекам старушки и корзинку, полную боровиков, она где-то уже потеряла, дыхание сбилось, а сердце стучало сильно и часто. Казалось еще чуть-чуть, и оно выскочит из груди. Все тщетно, Митрофанушки нигде не было.
Горько зарыдала бабушка, усевшись на пенек и проклиная тот час, когда поддалась уговором внука, взять его в лес.
Вдруг услышала она сзади тихое покашливание, обернулась, а там, стоит маленький-маленький, не выше крупного белого гриба — старичок. С длинной седой бородой, и огромной, круглой, в виде полусферы — коричневой шляпой. Ну, ни дать ни взять живой гриб.
— А я гриб и есть – хитро прищурился карлик, – и в народе меня так прозвали – старичок-боровичок.
Будто прочитав ее мысли, сообщил незнакомец.
— О чем женщина кручинишься, о чем печалишься? – подбоченившись вопросил странный дедок.
— Ох, дак же мне бедной не печалится, как горемычной не кручиниться, когда пропал мой внучек Митрофанушка, ужо часика два как нетути!
— Ну-у, уважаемая, в нашем лесу ни кто просто так не пропадает, все пропадают за что-то. Вот как-то помню, один такой попил из заговоренной лужицы, да и превратился в козла, а все почему? Потому что сестрицу не слушался, старшим грубил, вот и в тот раз нахамил наглым образом русалочке болотной. А она страсть как грубости не любит, вот и заговорила все лужи в округе, а жара то стояла страшная.
Или вот, со мной случай был, я добру молодцу помог, подсобил, а он даже спасибо не сказал, вот и пришлось ему медвежью голову прикрутить, вместо его, человеческой. Вот так и Митрофанушка твой, обидел, поди, какую живность лесную, да и поплатился за это. Ладно, не горюй, сейчас я поспрошаю кой-кого, авось и найдем твоего внука.
— Эй, белка-стрелка пойди-ка сюда. Не слыхала, не видала ты чего о мальчике Митрофанушке? Нет? Ладно, гуляй себе.
— Эй, еж колючий и ты сюда иди, не слыхал, не видал ли чего? Тоже нет? Хм!
— А пойди-ка ты сюда мышь полевая подземная! Что? Леший мальчишку наказал? Это за что же? Палкой! По лбу! Лешему! За пенек говорит, принял? А он что? Тоже в пенек его обернул? Да зайцем приказал барабанить по нему? Слышала, уважаемая?
— Ой, слышала, слышала! Да делать то чего? Как мне Митрофанушку можно обратно возвернуть!?
— Ладно, подсоблю я тебе, эх душа моя предобрейшая! На вот возьми пузырек заветный, пойди да полей на пенек тот. А дорогу тебе мышь укажет.
— Ой! Да давай же скорее пузырек то свой! – Бабка выхватила бутылочку с волшебной водой и опрометью кинулась выручать внука своего.
А старик-боровик покачал головой и сказал ее вдогонку.
— Эх, люди, люди… ни чему-то вы научится, не можете, ни спасибо тебе, ни, пожалуйста, всегда одно и то же.
Сказал, да и звякнул колокольцами.
Подошла к пеньку свежесрезанному, старая бурая медведица, разогнала зайцев-безобразников и давай реветь, да пенек тот лапами наглаживать. А ведь стоило сказать простое слово — спасибо, да поклонится в пояс тому, кто помог тебе бескорыстно, да и были б теперь все здоровы и счастливы.

Текст книги «Таёжная кладовая. Сибирские сказы»

Федунька-самодрыг

Тайга-то, она, матушка, не без норова… Понятие нужно к ней иметь. При понятии она тебя и накормит, и напоит, и обогреет, и путь укажет. Нет понятия – нашумит, запугает. Последний разум замутит.

Не любит тайга бестолкового человека, а пуще того – привередливого. Такому она вовсе чужою стороной прикинется, тут у неё и в Петровки – зимовки…

Вот вы послушайте сюда, какое дело однораз на рубке получилось.

У хозяина вырубки к тому времени с большими властями заминка вышла. Остановили вырубку. Главный народ по хозяйствам своим до поры разошёлся, а двое парней, это Иван Маркелов да Федунька Величко, на вырубке остались сторожевать. Было велено им, от нечего делать, дрова хозяину на зиму запасать.

Ивана-то Маркелова хозяин оставил на делянке потому, как он безродный был, один. А Федуньку – по-свойски… Роднёй ему Федунька приходился. Так, седьмая вода на киселе… Но хоть из-под куста ягодка, а всё – малинка.

Оно, Федуньку-то, похаять грех. Вровень с другими мужиками топором гукал, рубил лес до сырой горбицы. А только выкладку имел пакостливую – шибко до девчат был прыгун. Сегодня одной голову закрутит, завтра другой… Уж больно умел он, нечистая сила, играть на девичьем сердце… А красивый был, холера! После него мужики на себя и глядеть не хотели.

Изводил девчат, тот Федунька, прямо убей! А самому хоть бы хны!

Только зубы скалит.

– Ничо, – говорит, – пущай поплачут. Через слёзы отпущение приходит. После маво причастия и попу делать нечего.

Многих девчат таким-то манером Федунька причастил.

За эти святые замашки бивали его ребята, и не единожды. Да дураку – не в дугу… Знать, и на делянке его хозяин не столько по родне оставил, сколько хотел охоронить от длинных рук.

Так нет! Не бросит сверчок свою песню, покуда не ошпарят.

Сидят как-то оба-два сторожа на вырубке, костерок охаживают, зорьку вечернюю переводят на пустопорожние разговоры: старое выбивают, новое приколачивают; одно тянут, другое корнают…

Может, и давно бы услышали в лесу девичью песню, да комарьё одолело. Покуда отмахивались, она, песня-то, слышат, вдоль вырубки поплыла.

Иван Маркелов не был вертопрахом, а и его за живое взяло: уж такой голос шёлковый стелется по лесу! Напарник же Иванов даже стойку дал.

– Кому бы это, – елозит, – в такую пору песни разводить за пять вёрст от села?

Ивану бы лучше прислушаться к той песне закатной, к тому голосу странному, к словам тем не деревенским, да он Федуньку отговаривать принялся:

– Чего прыгаешь? Мало ли тут девок по ягоды ходит?

– Какие тебе ягоды! Ягоды ему… Ты гляди, солнце-то рогом землю роет!

– Ты чо ерепенишься? – перечит прыгуну Иван. – Не к лешему же на свиданку подалась девка? Тут, окромя нас с тобой, одна зуда комарья.

– Может, эта песня до меня рвётся? – вовсе сморозил Федунька.

А Иван сдуру-то и подъелдыкни:

– Вишь вон, и то… Девка-то у костерка нашего крутится. Право, для тебя голосянку тянет.

Федунька вроде бы сел, притих, а сам всё ухо топориком держит. В лесу тоже поумолкло, чуть только звенит комарьё.

Ну и ладно. Стали они опять огонь шишкарём потчевать, разговоры настраивать… Тут и брызни по лесу девичий хохоток.

Дёрнулся Федунька, чуть пень, на котором сидел, в землю не вдолбил.

– Ну и варнак ты, Федька! – удивляется Иван. – Эко тебя шарахнуло!

А у самого, у Ивана, так на душе ломотно. Маракует себе: «Кому это, заревым делом, пригостилось у вырубки нашей? Хотя накладно ли пять вёрст для молодых ног. Может, кто с разных деревень друг дружку на полдороге пришёл искать?»

Вроде бы на том и уговорил свое беспокойство Иван. А вот Федуньке недужится. Свербит его тягота, плохо ему у костра дышится.

– Пойду до ветру, – говорит, – пробегусь.

– Пёс тя задери! – озлился Иван. – Лыгай, коли шлея под хвост попала. Может, наскочишь на свово хозяина, вложит он тебе в душу затычку с ершом…

Ить побежал, шельмец! Впотьмах-то скоро с лесом сравнялся. И хохоту того больше слышно не стало, и песня умолкла.

«Может, и впрямь нашлась смелая Федуньку в лесу отыскать? – думает Иван. – Теперь его до свету не жди».

Побрёл Иван в зимник, улёгся… Не спится. Что-то всё ноет и ноет, всё жмёт в груди. Лежал, лежал, вроде задремал. Нет, опять очнулся. Встал. Вернулся к костерку… И тут ему плохо.

«Вот заноза! Куда его унесло?! Хоть бы голос подал. Глянуть, что ли? Надо глянуть!» – думает Иван.

Перебрёл он через вырубку – никого! Пошёл дальше – лес сквозной; перепела вспархивают, комар зудит… Шумнул Иван:

– Федунька!

Эхо закатилось младенцем перепуганным. Плюнул: «Пропади ты пропадом!» – и поворотил сапоги.

Не туда!

Чует Иван, не туда идёт. Он опять повернулся – собачья карусель… Вот сатана! Куда ни повернёшься, нету ему хода.

«Дай, – думает Иван, – влезу на сосну, огляжусь, где это я».

Выбрал дерево повыше и кое-как подтянулся до первых сучков. А там уж быстренько поднялся до обзору: вон он, костерок! Только что не доплюнешь! «Как это я так закрутился? – думает себе Иван. – Вон и зимник… дверью скрипит… Ишь ты, забыл прихлопнуть! Щас, – думает, – слезу. На кой бы мне леший этот сумасброд сдался – искать его в темноте. Пойду спать лягу».

Стал Иван на землю сползать… Чудно! Не пущают его ветки. Ко стволу сосновому приголубили, чище милой, и держат. Пришлось Ивану шибко ласково – хоть белугою реви. А тут ещё луну громовая туча с неба слизнула. Откуда принесло этакую оказию?! Солнце ж ноне по-чистому в землю скатилось. Не должно быть грозе! А она, вот она! Видно, поглядеть явилась, как Иван в колючей кудели увяз. Да молнией ка-ак щёлкнет!

«Ой, пропала моя головушка! – тянет Иван голову в плечи. – Так мне, дураку, и надо. Спал бы себе в зимнике, так нет… Пошатался медведь по сладка, да поцеловала шата рогатка».

– Пусти ты меня! – отпихивается Иван от сосны. – Чо я тебе?… Пусти!

Только то-то и оно-то… В грязь-то бы можно, да из грязи тошно. Пожух Иван, навертевшись впустую, руки опустил…

А тут слышит: низом кто-то шлёпает.

«Федунька, должно!»

Разломил Иван сухой от страха рот, чтобы помощника себе окликнуть, да сосна его как хлестанёт веткою! Весь рот Ивану забило хвоей. Покуда отплёвывался – шаги умолкли. А над головою туча будто разломилась.

«Ну всё! – думает Иван. – Щас осколком долбанёт, и поминай как звали!»

Ни до того, ни после не знал Иван в жизни такого потопа. Что творилось! Матушка-владычица! Стеною дождь стоит, а вот самого Ивана под ветками не трогает…

Внизу ж, на поляне, от сырости, должно, гнилухи заголубели. Полыхают синим огнём. С высоты поглядеть, будто кто здоровенный сундук отворил и невидимой рукой каменья самоцветные пересыпает.

В самой же середине той поляны разубранной – тёмное пятно: пень не пень – человек на кукорках сидит.

«Да ведь то ж Федунька Величко! Фу ты, едрён корень! – радуется Иван. – Меня, поди-ко, ищет. Чёрта ли тогда в земле колупается? Тут я! Ну, задери ж ты дурную башку! Погляди ты на меня, ради Господа Бога!»

Думает так Иван, а рот открыть боится. Кабы опять его хвоей не забило. Глядит Иван Фёдору в макушку, что кошка в кувшин, и слёзы глотает. А Федунька чегой-то уж больно смирно сидит, не шелохнётся. Живой ли?!

Пригляделся Иван попристальней, а Федунька опутан по рукам и ногам, чёрными кореньями повит, как муха паутиною.

Вона! Допрыгался! Нашёл своё! Ехал цугом, да поперёк дороги…

«Не одного меня тайга приголубила, – трясётся Иван. – Только меня-то за какой грех в шутники записала? Может, людям что через меня пересказать хочет?»

Вовсе Иван на своей сосне притих. Чует: не играет тайга. Лучше уж сидеть сиднем, покуда не схлынет с неё охота держать его на привязи. Не заметил Иван, как ливень потух. От гнилух тех, от каменьев ли самоцветных, а поплыл над поляною сизый туман. Это среди ночи-то! Поплыл и поплыл… Кругами плывёт, сужается, теснится… Поднимается над поляною кверху сторонкой. Всё круче подхватывает края, всё веселее замешивается… Вытянулся туман тот столбом выше Ивановой сосны и облился весь на поляну, прямо под ноги незнакомой девке. И откуда она взялась?

Платье на ней зелёное, всё цыплячьими пятнушками бегает, как тайга солнечными бликами ясным утром. Косы её неплетёные усыпаны спелой рябиною, жарками да кукушкиными слёзками перевиты хитро. На шее соболёк белый греется; обвил ей шею и жмурится, как кошка. Девка того соболька наглаживает, а сама приговаривает:

– Сколько же в ином человеке всякой мороки гнездится? Сам в себе человек беду сеет, сам её греет, сам пожинает, а после на чертей пеняет… Ну что ж мы с тобою для него придумаем? А? Одарить его совестью? Нет… Из гнилья огня не высечь, не добыть из плесени ядрышка… Пусть хотя бы послужит крепкою памяткой, чтобы неповадно было другим куражиться над чистыми душами своею удачною природой. И про меня пускай не забывают…

Сказала так девка про Федуньку вроде, а сама на Ивана глаза подняла.

Было бы в сосне хоть махонькое дупло, втиснулся бы в него Иван. Так она поглядела!

Зажмурился парень – ждёт…

Тут сосна-то как дёрнется.

Свалился Иван на мшистое место и лежит. Ну, сколь ни лежи – время идёт… Открыл он глаза – никого кругом нет. А сам он, Иван Маркелов, лежит в зимнике на нарах, весь как есть сухой, вроде подсолнуха на печи.

– Поди ж ты! – дивится Иван. – Откуда што? И дождь тебе тут! И гром! И лесовичка разумная… Что померещится человеку?…

Поднялся Иван, качая головой, пошёл за дверь, а там Федунька на вырубке сидит, костерок шишкарём кормит.

Подошёл к нему Иван со спины, не знает, с чего разговор начать.

Кыркнул: мол, тут я, Фёдор.

Дрогнул Федунька от Иванова крика и сполз со пня на землю: пена изо рта повалила; головою землю долбит, выгибается.

Иван к нему с подмогой. Ухватился за Федуньку – а тот мокрёхонький весь и ажно голубым огнём светится.

По лесу же, вдоль вырубки, прокатился ещё раз девичий хохоток и далеко смолк… навсегда…

«Э-э… Да не с мово страху тебя знобит», – понял Иван.

Оттащил он Федуньку подальше от костра, чтобы ненароком в огонь не повернулся, и ушёл в зимник.

Да уж какой там сон!

До самого свету Иван прокрутился на нарах. Утром задремал всё-таки. Проснулся аж к обеду, от голоду. Федунька рядом храпит, слюни на нары пускает. Одежда на Федуньке сухая да чистая вся…

Так Иван ничего и не понял.

А только с той самой ночи привязалась к Федуньке Величко падучая: как надумает он к девке с ухлястыванием подкатить, так хвороба и прижмёт его к земле…

Красивый был Федунька! Ох, красивый! А так бобылём на всю жизнь и остался. Ни одна девка не захотела пойти замуж за такого-то…

– Зачем мне этот самодрыг? Мне и добрых не перебрать…

Вот она, тайга-то, порою что делает.

А может, и зря мы на тайгу грешим?

Старик-Боровик

Счастье – оно чудо такое, которое за тебя никто не сотворит. Смолоду мы все тянемся к такому чуду. Но земной путь долог. На том пути перехватчиков ой как много! Кого жадность одолеет, кого беда осилит, кого хвороба заест, а бывает, и простая дурь голову закрутит… и ко всякой беде первым прибедком можно подставить наше глупое «авось». Спрячешься за него, и не найдёт тебя твоё счастье. Так вот кабы не «авось», куда бы лучше жилось.

К примеру, будет сказано, жила в деревне, что вверх по нашей речке этак версты на четыре отстояла… жила, значит, в той деревне Дашутка Найдёнова. Жила, как все живут, ничем особым от своих однолеток не отличалась. Разве что без матери рано осталась. Так и сиротство не ахти выделяло её, жалеть было не за что. Отец её, Федот Найдёнов, второй раз не стал жениться, а привёз в дом сестру свою, кривую Финету. Финета в девчонках ещё потеряла один глаз. С подружками в лесу играла, да и наскочила на острый сучок. От кривоты своей и осталась на всю жизнь одна.

– Мне, – говорила, – на себя один раз самой-то глянуть тошно, а человеку – всю жизнь смотри…

Когда же Финета к брату перебралась, очень радовалась – в семье жить будет. Привязалась она к Дашутке как к родной дочери, но держала её в работе и строгости.

Семья была со жменьку, а все не на серебре едали. Бедность тогда у простых людей большая была. Многих невест в стороночке держала. А и замужество тоже не приносило великого праздника.

Понимала Финета, что и к её Дашутке не князь приедет свататься, и всё же больше того боялась – не повторила бы племянница её судьбы… Вот она и приглядывала для Дашутки жениха.

– Пусть, – говорила, – хоть худая крыша, а всё не каждая капля на голову упадёт.

Дашутка же по молодости подсмеивалась над Финетиными заботами:

– Ты гляди, гляди, тетка Финета, а я посмотрю.

И отец ей потакал:

– Человеку на земле всего по одному разу отпущено: один – родиться, один – помереть, и любить тоже один раз дано. Так что не спеши загадывать, торопись думать!

Оно, конечно, и для Дашутки женихи находились, но больно долго не упрашивали: дело твое – не хочешь, как хочешь… Другие сговорчивее.

Финета все охает, а Дашутка ластится к ней:

– Молчит моё сердце, милая моя тётечка. Слыхала я в людях, что сердце петь начинает, когда узнает суженого своего.

– Верно, – поддакивал Федот, – в хороводе плясать и то не с каждым хочется…

И тут пошла по деревням молва: ходит-де по дворам Христа ради Старик-Боровик – самой земле родной брат, тайге нашей хозяин заботливый. Ходит Боровик, и всё чего-то вынюхивает, всё высматривает. А сам под сумошника рядится, чтобы его, значит, от других попрошаев отличить нельзя было. Как только пригреют его в каком дворе от чистого сердца, так он, уходя, в том хозяйстве прибыток оставляет.

И не то чтобы выдернуть в огороде вместо свёклы узелок с деньгами, а так: коли в доме больной человек лежит – встанет, или хлеб в тот год невиданный на полосе уродится… Не то сваты налетят со всех сторон – разом выдадут замуж ту, которой прежде и другого-то имечка не было, как «горевуха».

Финета на эти россказни и клюнула:

– Вот бы нам с тобой, Дашутка, заманить Старика-Боровика!..

Всё чаще, всё громче заповторяла Финета свои слова. Стала она хожалых людей выглядывать, к заплоту часто выходить – высматривать… Потом и зазывать принялась…

Ну и навадились у ихнего стола каждодневно сироты убогие пастись…

Федот сестру не останавливает:

– Пусть её… – смеётся. – До костей поди-ко не обглодают…

Напоит Финета, накормит бесфамильника дорожного, спать укладет… Утром не успеет сумошник узел свой собрать, а уж Финета все окна проглядела, сватов ожидаючи.

Ну погарцует у окон, посуетится и плюнет – осердится. А потом опять своё, опять залучает всяких захребетников. Дашутка стала укорять тетку:

– Смеются надо мною подружки… Что же ты делаешь, тётка Финета?

И Финета уже понимает свою пустую затею. Уж и грозится с досады:

– Не пущу никого! Хоть помирай под забором, не пущу!

И почти той же ночью постучись кто-то в калитку. Ночь расходилась ветреная, мокрая… А стукоток уж такой несмелый, будто и не надеется тот, кто стучит, что его в тепло пустят.

Если бы Финета не прислушивалась ко всяким шорохам, не услыхать бы ей того стука. Встрепенулась, Дашутку посылает:

– Беги скорей, отвори! Может, его судьба послала?…

– Ты ж зарок дала, – сидит Дашутка. – Уж лучше пусть человек в чужом дворе попытает добра. Может, там его за простое благословение примут.

– А я говорю, ступай! – осердилась Финета. – Неспроста у меня колотится внутри: он это!

– Эх, тётка Финета, тётка Финета, какая ты хорошая раньше была! – упрекнула Дашутка.

Но послушаться – послушалась. Пошла отворять калитку.

На дворе дождь хлещет, берёза обтрёпанная жмётся к самой стене дома, а ворота ветром распахнуло… Старик же убогий в калитку скребётся – слепой!

У Дашутки сердце занялось. Взяла она старика за руку, ведёт:

– Пойдём со мною, дедушка. Тепло у нас, сухо…

А Финета от нетерпения на крыльцо выскочила, стоит, присматривается. В темноте такой разве чего сразу разглядишь?

– Э, нет! – вдруг замотала руками Финета. – Этого не веди! Не веди, говорю, этого! В который раз он завертает к нашей калитке. Ишь ты! Узнал дорогу. На той неделе я кого два раза кормила? Хватит, батюшка мой, хватит!

Дашутка в слёзы:

– Кого ты гонишь, тётка Финета?

Стали втолковывать одна другой свои понятия. А старик тем временем выбрел на улицу, напрямки сырою луговиною захлюпал куда-то: добрую дорогу сослепу да с горя потерял.

Дашутка хватилась, в сенях отцову шубу да сапоги натянула, старика уж у самого леса догнала.

– Ты, дедушка, шибко на тётку мою не серчай, – плачет… – Она ж из-за меня такою сделалась. Слыхал, поди-ко, про Старика-Боровика?

– Слыхал, – гладит её старик по голове, – а то как же…

– Так тётка моя Финета уж больно в того Боровика поверила, обнадеялась… Раньше-то, бывало, она и без того каждому подаст, а теперь всё Боровика ждёт. А идут другие да другие… Она и досадует, как малец на палку, котора не стреляет. Она бы хотела, чтобы с его легкой руки ко мне добрые сваты приехали, а то приданое такое бы дал, на которое женихи кидаются… Не может никак понять: зачем бы тому Боровику нищенствовать, если бы у него у самого чего за душою было?

– Так ить может статься, что он лохмотьями только прикрывается?

– Да уж нет, дитятко, – отвечает старик. – Я уж лучше до Белояровки пойду. Там у меня родня никакая с краешку деревни живёт. Ты меня, внучка, только на дорогу выведи.

– Какая ж такая Белояровка? – спрашивает Дашутка. – Не слыхала я об такой деревне.

– Успеешь ещё услыхать, – загадкой ответил слепой. – Твое время впереди.

– Такая ночь поганая, – жалеет старого Дашутка. – Куда ты? День настанет – тогда пойдёшь.

– У меня, внученька, и ясным днём в глазах чёрная звезда полыхает. Я уж и помнить забыл, какой он, день-то, бывает.

– Ой, дедушка. Не то я говорю, – кается Дашутка. – Провожу я тебя, сколько надо.

– Пойдём, – соглашается слепой. – Проводи, когда тётка не заругает.

Вот и пошли они хлипкою дорогой повдоль тёмного лесу. Разговаривают идут, посмеиваются, где смешно, вздыхают, где тошно… Дашутка про своё говорит, старик – про Дашуткино… И про дождь забыли, и про ветер… Да и кончился тот дождь, улеглась погода… Дорогу подморозило. Луна выплыла. Светло Дашутке.

Слепой и говорит:

– Шибко ты, внучка, ноги погоняешь. Запалила меня вконец… Дай-ко передохну. Тут брёвнышко должно у дороги лежать. Сиживал я тут…

Дашутка и правда бревно увидела.

– Какой ты памятливый! – удивляется.

– Нельзя мне, внученька, по-другому… Я памятью вижу…

Сели они на бревно. Сидят, толкуют. А старик всё чего-то ногой пришаривает у бревна.

– Погляди-тко, внучка, что это за камешек у меня под ногою катается.

Подняла Дашутка старикову находку, подивилась:

– Тяжёлый-то какой! Поди-кось, фунтов с пять будет.

– Отри камешек хорошенько, – советует слепой. – Сними грязь-то.

Отерла Дашутка находку об отцов полушубок…

– Дедушка, – шепчет, – кабы ты видел, что ты нашёл. Однако золото! Помереть мне на месте, золото!

– Ну тя, – хитрит старик. – Откуда? Золото! Кто ж нам с тобою его на дороге поклал?

– Истинный Христос! – крестится Дашутка. – На-ко вот, держи. Это хорошо, что золото. По дворам скитаться тебе нужда сразу отпадёт, будешь теперь на своей печи есть калачи…

– Не-е… На печи я скоро помру. Не привык я к баловству. Возьми-ко ты себе этот камешек. Тут столько, что и тётка Финета об таком не думала, не гадала.

– Не возьму, – дернулась Дашутка. – Как же я после того жить на свете стану, слепого обобравши. Мне отец говорил, что золото – оно зоркое. Оно само видит, кому в руки даваться. Ты его нашёл, ты его и бери. Мне чужого не надо.

– От неслух! – смеётся старик. – Я ж от чистого сердца… Кабы тётка Финета его увидела, с руками бы оторвала…

– Ты мою тётку не скупи. Она не жадностью болеет, а заботой. И не суй мне своё золото.

После Дашутка повинилась перед стариком:

– Вишь вот. Не успели мы его, проклятое, в руки взять, а уж, гляди, поругаемся скоро. Убери ты его подальше.

– Дело твое, внучка. Тебе не надо и мне ни к чему… – сказал так слепой и бросил золотой камень подальше от дороги. – Лети, камень-приворот, во невестин огород.

Дашутка было кинулась в тайгу да раздумала. Назад вернулась, а слепого на дороге нету. Дашутке страшно стало: заблудится в лесу слепой, пропадёт старый!

– Ау, дедушка… Ау, миленький… Вернись.

И увидела она: идёт кто-то к ней из леса. Ей и не к уму, что уж больно прямо идёт, уж больно смел для слепого… Побежала навстречу.

А луна, а луна!..

Дашутка от испуга к дереву спиною привалилась, ноги не держат: старик-то – не старик, и не слеп, и не сед, кудри волною льются, чистый голос молодо звенит.

Дашутка слушает и не слушает: смотрит на парня во все глаза и поднимается в ней сила, какой она сроду в себе не чуяла. И не то чтобы сердце её запело, а так, будто кого загибшим считала, а он вернулся… Такая горячая радость, что, не остуди её слезами, сгорит сердце, не выдержит.

– Ты чего плачешь-то? – спрашивает парень. – Испугал я тебя. Ну что теперь поделаешь? Ты уж не сердись. В лесу-то почему так запозднилась? Пошли, я тебя к деревне выведу.

Пришла Дашутка домой и не знает, как ей о лесном человеке думать, а тут ещё Финета её донимает:

– Чо он хоть тебе говорил-то?

– Ничего такого, – таится Дашутка.

– Как ничего? Обижался поди-ко. Ах ты, Господи Боже мой! Прости ты мою душу грешную. По тебе вижу: проклинал меня старик. Как я могла прогнать слепого человека, да еще в этакую-то ночь. Будь он трижды неладный, Боровик этот! Совсем задурил мою головушку.

Дашутка видит такое Финетино раскаянье и не стала долго молчать, только про парня скрыла, а что старик сказал, камешек бросивши, про то чисто выложила.

Не надо было ей про огородную-то приговорку Финете сказывать. Лишнее оказалось.

Ночь-то она кой-как прокрутилась, а утром чуть свет побежала в огород – самое время было капусту рубить. Дашутка тоже привыкла от тётки не отставать. Прямо у первого кочана села Финета на землю:

– Тошно мнешеньки! Золото!

Дашутка видит, прячет что-то тётка в руке, прижимает к груди.

– Выброси ты его, – просит Дашутка. – Давай будем жить, как жили.

– Да в уме ли ты, бросить! Теперь нас голою рукой не ухватишь! Богатенькие мы… Все женишки наши будут… Хи-хи-хи.

Говорит Финета Бог знает что, а сама одноглазо шмыгает по сторонам: куда найденное спрятать?

Побежала в пригон, там побыла, выскочила, как ошпаренная, да в баню. Из бани – в курятник. Из курятника – опять в пригон. Сама вся белая, колотится… Дашутку увидела, остановилась, страшно поглядела, кричит:

– Уйди! Чего доглядываешь? Уйди, нечистая твоя сила!

Поняла Дашутка, какой подарочек преподнес Боровик тётке Финете. Убежала в избу, ревёт. Страшно ей за Финету, и отца, как нарочно, дома нет – в извозе Федот. А ещё тошней ревёт девка оттого, что лесного парня не может из головы выбросить.

Прошёл день впустую, ночь проползла темнее тёмного. Финета всё во дворе мытарится, всё золото прячет. А уж сама его давно куда-то засунула да вместо золота яйцо в руке держит.

Так и застал их утром Федот: одна слезами в нетопленой избе исходит, другая распатлатилась, по двору бегает.

Федот только к сестре подступать, а она ему:

– Пошёл, пошёл! – кричит. – Явился вор. Много вас на моё золото…

У ограды люди стоят.

– Спятила, – судят.

Федоту и раньше приходилось бешеных-то видеть; давай он сестру вожжами вязать. Финета силой налилась, не даётся. Мужики помогли. Еле справились. В избу унесли Финету, на постель поклали.

Дашутка, плача, всё как есть отцу обсказала, только про парня опять язык не повернулся помянуть.

Ну уж тут и не колко, да прытко. Тут уж и Федот запоохивал:

– Ой, непростое задумал старик! Да кто ж его знает, кто он? Может, злой шутки ради, подсунул он вам в капусту жёлтый камешек, а вы тут с ума посходили?

– Золото, – шепчет Дашутка. – Оно и страшно, что золото. Простой камень таким тяжёлым не бывает.

– Тогда надо нам так сделать. Найти самородок, распилить помельче и раздать тем же нищим. Может, тогда простит нас, грешных, твой старик. Ты, Финетушка, помнишь ли, куда самородок засунула?

Финета вроде послушалась, согласилась пойти показать. Развязал её Федот. Пошли искать. Одно место укажет Финета – нет ничего, второе… опять пусто… Долго бились…

– Ждать надо, – решил Федот. – Может, Боровик сам вернётся из лесу за своим добром.

Стали ждать. Месяц, другой проходит… Рождество на носу… Никто ничего. Никаких перемен. Финета больше не буйствует, но и в себя не приходит. Всё в землю смотрит: не то о чём-то вспоминает, не то забыть не может. Зима в самых морозах стоит, а старика и не чуется. Где уж тут про женихов говорить, простые-то люди стали обходить стороною Найдёнов дом. Боятся на свою голову беду накликать.

– Вон он, Боровик-то, какие подарочки раздаёт…

– Тут не до жиру, быть бы живу…

Сам Федот Найдёнов, на что мужик твёрдый, и тот домой идти не хочет. С мужиками стал где придётся дотемна просиживать. Так ведь и мужикам с таким гостем не очень весело: какая ж пляска на гнилом болоте?

Финета скоро и узнавать никого не стала. Раз как-то ушла из дому и не вернулась. Побежали искать. На речке над прорубью стоит и в воду командует:

– Отдай золото! Ишь космы-то распустил, глаза вылупил. А то слепым, старый чёрт, прикинулся!

Уговорили её, увели от воды, а ночью Дашутка проснулась оттого, что Финета над нею склонилась и слепо шарит по постели руками.

Поняла Дашутка: некогда больше ждать Боровика, надо ей самой к нему на поклон идти.

– Отыщу! – решила она. – А нет… Так уж лучше замерзнуть, чем так-то маяться. – И пошла.

Дошла она до того места, где брёвнышко у дороги лежит, и свернула в лес. А время самое лютое и снега столько, что по шею, гляди, где-нибудь увязнуть можно.

Сколько смогла Дашутка, прошла по такой оказии. Потом и ноги потеряла. И сама не помнит, на чем думка её остановилась. Сковырнулась она на ходу и припала на мягкий снег, и притихла… Стоит кругом лес, не шелохнется, куржак горит на солнце, деревья потрескивают. Уж и тепло вроде Дашутке. И видит она: дорога перед нею в снегу открывается, до самой земли протаивает высокий снег. Пошла Дашутка по той дороге… пошла и пошла… Кругом зима, а у неё брусника под ногами… А деревья крутом плотные, белые стоят, как терема сказочные! А и терема… Высокие, узорчатые! Дворы чистые… И стоит Дашутка с самого краешку, у чужой деревни, осталось только в улицу войти. Мимо малец веселый бежит.

– Какая это деревня? – спрашивает Дашутка.

– Белояровка! – кричит малец.

– Вон что! – подивилась Дашутка и пошла вдоль дворов, любуется.

Всё прямо нарисованное… Собаки и те с повизгом лают, будто соскучились. Посреди деревни церковь стоит, на взгорочке… А с ее колокольни благовест льётся. Люди нарядные к той церкви торопятся. Дашутке тоже узнать хочется, какая радость у людей в будний день?

Подошла поближе, а там народ шумит:

– Невеста идёт. Невеста!

Взяли её в круг и ведут скопом на тот взгорочек, прямо к церкви. Хочет Дашутка пояснить народу, что-де с другою её спутали. Какая ж, мол, я невеста, когда и жениха-то в лицо не видела?

Не успела Дашутка подумать – вот тебе и жених! Навстречу из церковных дверей слепой старик торопится, руки к ней тянет. Что же это! Да что же это такое?!

И поплыли перед Дашуткою и церковь, и люди, и дома… Слышит бедная, ведут ее куда-то, о чем-то спрашивают… Она кивает, вроде соглашается, а в голове ни памяти, ни мысли, ни заботы… Вот уж и кольцо на палец воздевают… Матерь Божья глядит на нее с иконостаса недобро, усмехается… А сердце так и стонет, так и рвется на кусочки… И перед нею уже не лик Богородицы – безумное лицо тётки Финеты…

Дернулась Дашутка назад – жених за руку держит. И не слепой вовсе. А стоит рядом с нею парень тот лесной, улыбается.

– Ты чего придумал? – задохнулась Дашутка. – Какая тебе свадьба? Не для свадьбы я сюда шла. Зря ты в молодого перекинулся. Не пойду я за тебя. И колечко своё забери.

Заплакала она от смелости, но своё долдонит:

– Чего ты натворил с моею семьёю? Уж ежели ты такой умелый да ловкий, так почему же у тебя не хватило ума понять тёткины корысти? Я ж тебе говорила: меня жалеючи, натворила она беды, меня и наказывай… А её прости, Христа ради!

Упала Дашутка лесному парню в ноги, и опять голова её пошла кругом. Качнулась она и память потеряла.

Когда же в себя пришла, уж она дома лежит. Рядом отец сидит, Финета суетится:

– Ой же, смертно напугала ты нас! Вовсе мёртвой была, когда тебя чужой человек из лесу принес…

Федот себе с разговором лезет:

– Гляди-тко, доченька, со страху-то и мы с Финетою поумнели. Ну давай, поправляйся теперь.

А весною, когда Дашутка стала выходить на молодую зелень, повстречался ей на поляне добрый молодец. Он тут, в нашей таёжной земле, с другими учеными мужиками что-то полезное для людей искал.

Они прямо в нашей церкви и повенчались потом.

А когда стал он ей колечко на палец надевать – признала Дашутка колечко: то самое, какое зимой она лесному парню вернула. Вот она где, хитрость-то!

И всё-таки дело тут без Боровика не обошлось.

Сказки Владимира Даля для детей.Список произведений.Биография, жизнь и творчество В.Даля
Война грибов с ягодами
Ворона
Девочка Снегурочка
Журавль и цапля
Лиса и медведь
Лиса-лапотница
Лучший певчий
Медведь-половинщик
О дятле
Привередница
Про мышь зубастую да про воробья богатого
Сказка о баранах
Сказка о бедном Кузе Бесталанной Голове и о переметчике Будунтае
Сказка о Георгии Храбром и о волке
Сказка о Иване Молодом Сержанте
Сказка о похождениях черта-послушника, Сидора Поликарповича
Сказка о Шемякиной суде и о воеводстве и о прочем
Старик-годовик
У тебя у самого свой ум
Что значит досуг

Читать сказки других известных авторов
Читать все сказки Даля.Список произведений

Краткая биография, жизнь и творчество Владимира Даля

Владимир Иванович Даль является русским учёным и писателем. Был членом-корреспондентом физико-математического отделения Петербургской академии наук. Входил в число 12 основателей Русского географического общества. Знал как минимум 12 языков, включая несколько тюркских. Наибольшую известность ему принесло составление «Толкового словаря великорусского языка».

Семья Владимира Даля

Владимир Даль, биография которого хорошо известна всем поклонникам его творчества, родился в 1801 году на территории современного Луганска (Украина).
Его отец был датчанином, и русское имя Иван принял вместе с российским подданством в 1799 году. Иван Матвеевич Даль знал французский, греческий, английский, идиш, древнееврейский, латынь и немецкий язык, был медиком и богословом. Его лингвистические способности были настолько высоки, что сама Екатерина II пригласила Ивана Матвеевича в Петербург для работы в придворной библиотеке. Позднее он уехал в Йену, чтобы выучиться на врача, затем вернулся в Россию и получил медицинскую лицензию.
В Петербурге Иван Матвеевич женился на Марии Фрейтаг. У них родилось 4 мальчика:
Владимир (род. 1801).
Карл (род. 1802). Всю жизнь прослужил на флоте, детей не имел. Похоронен в Николаеве (Украина).
Павел (род. 1805). Болел чахоткой и из-за плохого здоровья жил с матерью в Италии. Детей не имел. Умер в молодости и похоронен в Риме.
Лев (год рождения неизвестен). Был убит польскими повстанцами.
Мария Даль знала 5 языков. Её мать была потомком старинного рода французских гугенотов и изучала русскую литературу. Наиболее часто она переводила на русский язык труды А. В. Иффланда и С. Геснера. Дед Марии Даль – чиновник ломбарда, коллежский асессор. Фактически это он вынудил отца будущего писателя получить профессию медика, считая её одной из самых доходных.

Учёба Владимира Даля

Начальное образование Владимир Даль, краткая биография которого есть в учебниках по литературе, получил на дому. Родители с детства прививали ему любовь к чтению.
В 13 лет Владимир вместе с младшим братом поступил в Петербургский кадетский корпус. Там они обучались 5 лет. В 1819-м Даль выпустился в должности мичмана. Кстати, об учёбе и службе на флоте он напишет 20 лет спустя в повести «Мичман Поцелуев, или Живучи оглядывайся».
Прослужив во флоте до 1826 года, Владимир поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Он зарабатывал на жизнь, давая уроки русского языка. Из-за нехватки средств ему приходилось жить в чердачной каморке. Через два года Даля зачислили в казённокоштные воспитанники. Как писал один из его биографов: «Владимир с головой погрузился в учёбу». Особенно он налегал на латинский язык. А за работу по философии его даже наградили серебряной медалью.
Прервать учёбу пришлось с началом русско-турецкой войны в 1828 году. В задунайской области увеличились случаи заболевания чумой, и действующей армии потребовалось усиление медицинской службы. Владимир Даль, краткая биография которого известна даже зарубежным литераторам, досрочно сдал экзамен на хирурга. Его диссертация называлась «Об успешном методе трепанации черепа и о скрытом изъязвлении почек».

Врачебная деятельность Владимира Даля

В ходе сражений польской и русско-турецкой компании Владимир показал себя блестящим военным врачом. В 1832 году он устроился ординатором в Петербургский госпиталь и вскоре стал известным и уважаемым в городе доктором.
П. И. Мельников (биограф Даля) писал: «Отойдя от хирургической практики, Владимир Иванович не оставил медицину. Он нашёл новые пристрастия – гомеопатию и офтальмологию».

Военная деятельность Владимира Даля

Биография Даля, краткое содержание которой показывает, что Владимир всегда достигал поставленных целей, описывает случай, когда писатель проявил себя как солдат. Это произошло в 1831 году при переправе генерала Ридигера через реку Вислу (польская компания). Даль помог соорудить через неё мост, защищал его, а после переправы – разрушил. За неисполнение прямых врачебных обязанностей Владимир Иванович получил от начальства выговор. Но позже царь лично наградил будущего этнографа Владимирским крестом.

Первые шаги в литературе

Даль, краткая биография которого была хорошо известна его потомкам, начал свою литературную деятельность со скандала. Он сочинил эпиграмму на Крейга – главнокомандующего Черноморским флотом и Юлию Кульчинскую – его гражданскую жену. За это Владимира Ивановича арестовали в сентябре 1823 года на 9 месяцев. После оправдательного приговора суда он переехал из Николаева в Кронштадт.
В 1827 году Даль опубликовал свои первые стихотворения в журнале «Славянин». А в 1830 году раскрылся как прозаик в повести «Цыганка», напечатанной в «Московском телеграфе». К сожалению, в рамках одной статьи нельзя подробно рассказать об этом чудесном произведении. Если вы желаете получить больше информации, то можно обратиться к тематическим энциклопедиям. Рецензии повести могут быть в разделе «Даль Владимир: биография». Для детей писатель также составил несколько книг. Наибольшим успехом пользовалась «Первая первинка», а также «Первинка другая».

Признание и второй арест

Как литератор Владимир Даль, биография которого хорошо известна всем школьникам, прославился благодаря своей книге «Русские сказки», вышедшей в 1832 году. Ректор Дерптского института пригласил своего бывшего ученика на кафедру русской словесности. Книгу Владимира приняли в качестве диссертации на степень доктора философии. Теперь все знали, что Даль – писатель, биография которого является примером для подражания. Но случилась беда. Произведение отклонил сам министр просвещения как неблагонадёжное. Причиной этому был донос чиновника Мордвинова.
Биография Даля описывает это событие так. В конце 1832 года Владимир Иванович совершал обход по госпиталю, в котором он работал. Пришли люди в форме, арестовали его и отвезли к Мордвинову. Тот обрушился на доктора с площадной бранью, размахивая перед носом «Русскими сказками», и отправил писателя в тюрьму. Владимиру помог Жуковский, который в то время был учителем Александра – сына Николая I. Жуковский описал наследнику престола всё, что произошло, в анекдотическом свете, охарактеризовав Даля, как скромного и талантливого человека, награждённого медалями и орденами за военную службу. Александр убедил отца в нелепости ситуации и Владимира Ивановича освободили.

Знакомство и дружба с Пушкиным

Любая опубликованная биография Даля содержит момент знакомства с великим поэтом. Жуковский неоднократно обещал Владимиру, что познакомит его с Пушкиным. Даль устал ждать и, взяв экземпляр «Русских сказок», которые были изъяты из продажи, отправился представляться Александру Сергеевичу самостоятельно. Пушкин же в ответ тоже подарил Владимиру Ивановичу книгу – «Сказку о попе и о работнике его Балде». Так началась их дружба.
В конце 1836 года Владимир Иванович приехал в Петербург. Пушкин многократно его навещал и расспрашивал о лингвистических находках. Поэту очень понравилось услышанное от Даля слово «выползина». Оно означало шкурку, которую сбрасывают после зимовки змеи и ужи. Во время очередного визита Александр Сергеевич спросил у Даля, указывая на свой сюртук: «Ну что, хороша ли моя выползина? Я из неё не скоро выползу. Напишу в ней шедевры!» В этом сюртуке он был на дуэли. Чтобы не причинять лишних страданий раненному поэту, «выползину» пришлось отпороть. Кстати, этот случай описывает даже биография Даля для детей.
Владимир Иванович поучаствовал в лечении смертельной раны Александра Сергеевича, хотя родные поэта не приглашали Даля. Узнав, что друг сильно ранен, он приехал к нему сам. Пушкина окружали несколько знатных врачей. Помимо Ивана Спасского (домашний доктор Пушкиных) и придворного врача Николая Арендта, присутствовали ещё три специалиста. Александр Сергеевич радостно поприветствовал Даля и с мольбой спросил: «Скажи правду, я ведь скоро умру?» Владимир Иванович ответил профессионально: «Мы надеемся, что всё будет хорошо и тебе не стоит отчаиваться». Поэт пожал ему руку и поблагодарил.
Будучи при смерти, Пушкин подарил Далю свой золотой перстень с изумрудом, со словами: «Владимир, возьми на память». А когда писатель покачал головой, Александр Сергеевич повторил: «Бери, друг мой, мне уже не суждено сочинять». Впоследствии Даль писал об этом подарке В. Одоевскому: «Как посмотрю на этот перстень, так сразу хочется сотворить что-то порядочное». Даль навещал вдову поэта с целью вернуть подарок. Но Наталья Николаевна не приняла его, сказав: «Нет, Владимир Иванович, это вам на память. И ещё, хочу вам подарить его пробитый пулей сюртук». Это был описанный выше сюртук-выползина.

Брак Владимира Даля

В 1833 году биография Даля ознаменовалась важным событием: он взял в жёны Юлию Андре. Кстати, её лично знал сам Пушкин. Свои впечатления о знакомстве с поэтом Юлия передала в письмах к Е. Ворониной. Вместе с супругой Владимир переехал в Оренбург, где у них появились на свет двое детей. В 1834 году родился сын Лев, а спустя 4 года – дочь Юлия. Вместе с семьёй Даля перевели чиновником по выполнению особых поручений при губернаторе В. А. Перовском.
Овдовев, Владимир Иванович вновь женился в 1840 году на Екатерине Соколовой. Она родила писателю трёх дочерей: Марию, Ольгу и Екатерину. Последняя написала воспоминания об отце, которые были опубликованы в 1878 году в журнале «Русский вестник».

Естествоиспытатель

В 1838 году за собрание коллекций по фауне и флоре Оренбургского края Даля избрали членом-корреспондентом АН при отделении естественных наук.

Толковый словарь

Всякий, кому известна биография Даля, знает о главном труде писателя – «Толковом словаре». Когда его собрали и обработали до буквы «П», Владимир Иванович хотел уйти в отставку и полностью сосредоточиться на работе над своим детищем. В 1859 году Даль переехал в Москву и поселился в доме князя Щербатого, который написал «Историю государства Российского». В этом доме прошли последние этапы работы над словарём, который до сих пор является непревзойдённым по объёму.
Даль ставил перед собой задачи, которые можно выразить двумя цитатами: «Народный живой язык должен стать сокровищницей и источником для развития грамотной русской речи»; «Общие определения понятий, предметов и слов – это неисполнимое и бесполезное дело». И чем предмет обиходнее и проще, тем оно мудрёнее. Объяснение и передача слова другим людям гораздо вразумительнее любого определения. А примеры помогают прояснить дело ещё больше».
На достижение этой великой цели лингвист Даль, биография которого есть во многих литературных энциклопедиях, потратил 53 года. Вот что о словаре написал Котляревский: «Словесность, русская наука и всё общество получило памятник, достойный величия нашего народа. Труд Даля станет предметом гордости будущих поколений».
В 1861 году за первые выпуски словаря Императорское географической общество наградило Владимира Ивановича Константиновской медалью. В 1868 году его выбрали в почётные члены академии наук. А после выхода в свет всех томов словаря Даль получил Ломоносовскую премию.

Последние годы Владимира Даля

В 1871 году писатель заболел и пригласил по этому поводу православного священника. Даль сделал это потому, что хотел причаститься по православному обряду. То есть незадолго до кончины он принял православие.
В сентябре 1872 года Владимир Иванович Даль, биография которого была описана выше, скончался. Он был похоронен вместе с супругой на Ваганьковском кладбище. Шесть лет спустя там же предали земле и его сына Льва.
——————————————————-
Владимир Даль.Сказки для детей.
Читаем бесплатно онлайн

Читать сказки других известных авторов
Читать все сказки Даля.Список произведений

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх