Помост

Вопросы веры

Укажите имя московского митрополита осуждавшего опричнину

В памяти нашего народа сохранился набор деятелей, которые возведены в ранг национальных героев. Это почти исключительно люди, пролившие немало крови, завоевавшие для нашей страны новые территории, присоединившие к ней новые племена и народы, или те, кто с особой жестокостью расправлялись с собственным народом или с его частью. Но были в нашей истории и другие люди, те, кто противостал против грубой силы, кто заступил ей путь силой своего духа, кто не отрекся от своих убеждений перед лицом смерти и не променял их на «чечевичную похлебку» собственной или государственной пользы.

Федор Степанович Колычев родился в 1507 году в семье средней руки боярина. Род Колычевых уже не одно поколение верой и правдой служил московским князьям. Он рано выучился грамоте, полюбил читать, но, как все боярские дети, овладел и воинскими навыками. Как и его предки, Федор был близок к великокняжескому двору, и там, на его глазах, происходило то, что позже было названо «строительством Московского централизованного государства».

По границам государства обильно текли пот и кровь ратных людей и воевод, присоединявших и осваивавших новые земли. Последовательно уничтожались и последние остатки самостоятельности городов и княжеств внутри страны. Ради создания мощного царства, ради этого национального дела приносились тягчайшие жертвы — не только трудом и кровью, но и совестью. Церковная партия «иосифлян» угодливо называла эту последнюю жертву «богопремудростным коварством» великого князя.

Кончил свои дни в московской тюрьме и законный наследник престола, уже венчанный на царство по византийскому обряду, чтобы освободить трон для своего сводного брата от греческой принцессы и Василия III — восьмилетнего мальчика бросили в темницу, где он и умер «в нуже». Последний великий князь Рязанский был посажен в Москве в темницу, откуда во время нашествия на Москву крымского хана, сумел бежать в Литву. В московской же тюрьме умер князь Новгород-Северский. Вероломно был захвачен Псков — вызвав к себе всех псковских бояр для рассмотрения их жалоб на своего наместника, великий князь неожиданно приказал бросить их в темницу, после чего псковичи, лишенные своих лучших людей не сопротивлялись более, со слезами отдав в Москву свой вечевой колокол. Смерть Василия III вызвала новую волну распрей при дворе, окончившуюся победой вдовы великого князя «литвинки» Елены Глинской, казнями и заточением многих князей и бояр — никто из них не вышел на свободу.

Все эти политические катастрофы, свершавшиеся у него на глазах, оказали на Федора сильное действие. Они заставили его «услышать» евангельские слова о том, что нельзя служить двум господам. В тридцать лет он решил, что с него хватит, и принял решение уйти из этого жестокого мира.

В 1537 году, не сказав никому ни слова, Федор оставил за спиной пышный и опасный московский двор и пешком отправился в самый дальний, самый северный монастырь — в Соловецкую обитель на Белом море. Путь в Соловки долог и труден, вел он по лесам, озерам и болотам, доступным для пешего лишь зимой, когда мороз скует зыбкие трясины. Пришлось боярскому сыну по дороге поработать в Кижах на Онеге деревенским пастухом «не мало дней», полной чашей испить нужду и лишения. И вот настал день, когда перед ним встали из Студеного моря скромные главы деревянных церквей Соловецкого острова.

Федор не пожелал открыть своего мирского звания, и прошел обычный суровый путь монастырского трудничества: «дрова убо секий и землю копая в ограде (огороде) и каменье пренося, овогда же и гной (навоз) на плещу своею носяще». Приходилось ему переносить испытания и более тяжкие для его смирения: «многожды же уничижаем и бием от неразумных», на что не гневался и с кротостью переносил все. Через полтора года он был пострижен и наречен Филиппом. Продолжил он трудиться и в иноческом звании, Филипп нес послушание на монастырской кухне, в пекарне: рубил дрова, носил воду, топил печь…

На несколько лет ушел он из стен монастыря в дальний лесной скит, чтобы ничто не мешало ему «к Богу ум возвысив, в молитвах точию упражняшеся».

Через десять лет иноческой жизни Филипп был уже среди первых и по дарованиям, и по авторитету среди монашеской братии братии. И когда старый игумен решил сложить с себя тяжкую ношу руководства монастырем, выбор преемника был очевиден. Побывав в Новгороде на поставлении в игумены, Филипп вступил во владение своим брошенным когда-то имуществом и возвращался в обитель уже богатым человеком, готовым употребить родовое богатство на пользу монастыря.

Восемнадцатилетнее игуменство Филиппа составило целую эпоху в истории монастыря. Его инициативами, стараниями и попечениями были возведены каменные Успенский и Преображенский храмы, выстроены каменные кельи для монахов и богомольцев, больница, пристань, проложена сеть водных каналов между островными озерами, на них поставлены мельницы, впервые на Соловках зазвонили изготовленные в Пскове колокола, он завел большой скотный двор, привез и выпустил на острова северных оленей, устроил мастерские для выделки мехов и обуви, основал железоделательный завод. При нем монастырь сделался богатейшим промышленным и культурным центром Поморья.

Между тем, в столице в эти годы продолжались события бурные, сопровождаемые, как и прежде, казнями проигравших в дворцовых интригах, изобиловавшие крутыми поворотами и принявшими, в итоге, неожиданный оборот.

Умерла захватившая власть Елена Глинская, и ее провозглашенный великим князем малолетний сын Иван оказался под опекой вечно грызущихся бояр. Достигший совершеннолетия Иван через полгода после торжественного венчания его на царство вынужден был бежать из охваченной грандиозным пожаром и восстанием населения Москвы. Здесь к перепуганному юному царю пришел настоятель кремлевского Благовещенского собора Сильвестр с грозным обличением его пороков, приведших к такой смуте, словами о том, что надо печься о народе, ему вверенном Богом. С этих пор вокруг царя образовался кружок неродовитых людей, которые начали программу широких и последовательных реформ по наведению порядка в стране и укреплению государства (они остались в истории под названием «Избранная рада»). Впервые в русской истории был созван Земский собор из выборных людей от всех сословий, который одобрил новый Судебник (свод уголовных законов). Там же царь объявил, что по всему государству управляющие должны быть избираемы самими жителями, чтобы области могли бы управляться сами собой без государевых наместников. Была создана система центральных органов, обеспечивающих основные государственные нужды (прообраз министерств), введен единый порядок военной службы, созданы постоянные войска (стрельцы, пушкари). Успешным было продвижение и освоение Поволжья — были взяты Казань и Астрахань.

«Великое десятилетие» Избранной рады, фактического правительства страны, закончилось в 1560 году, когда Иван решил править исключительно по собственной воле. Предчувствие недоброго среди его боярского окружения росло, участились попытки видных воевод сбежать в Литву, начались казни… А в конце 1564 года Иван, захватив казну, библиотеку и царские регалии уехал из своей столицы «на богомолье». Проблуждав несколько недель, царский поезд остановился в Александровской слободе, откуда Иван послал в Москву грамоту о своем отречении. Условием своего возвращения на трон он поставил дать ему полную свободу для репрессий против «изменников» — и «без докуки и печалований» со стороны духовенства. Эти условия были приняты.

Иван разделил страну надвое. Одну ее половину он предоставил аристократии (этой Земщиной управляла Боярская дума), а вторую оставил себе, назвав Опричниной. Опричнина кормила царскую гвардию, численность которой была постепенно доведена до шести тысяч человек. Условием принятия в опричники было незнатное происхождение и полный отказ от любого общения с «земщиной». К Земщине относились как к враждебному государству, с людьми которого разрешено было делать все что угодно, тем более, что никакого сопротивления опричному произволу никто не оказывал. Опричники врывались в боярские дворы, издевались над хозяевами и убивали их, уводили на потеху их жен и дочерей, грабили и жгли.

В своей «опричной» столице, в Александровской слободе, царь Иван завел подобие монастыря, в котором сам был игуменом. В полночь, в четыре утра и в восемь часов царь созывал свою опричную гвардию на церковные службы. Здесь же, в церкви, отдавались приказы о новых казнях и пытках «земских»…

В это время старый митрополит сам ушел с кафедры, выбранный Иваном преемник потребовал отмены опричнины, и его выгнали из митрополичьих палат (не прошло и года, как его нашли со следами насильственной смерти). Во время этого конфликта соловецкий игумен был на пути в Москву, а когда приехал туда, выбор царя пал на него, Филиппа. Светский мир, из которого Федор Колычев бежал девятнадцать лет назад, настиг его…

В его монастыре долгое время жил в келье некогда всесильный глава Избранной рады ссыльный Сильвестр, так что, и о делах московских, и о личности царя Филипп имел ясное представление. И он хорошо себе представлял, что такое стать главой церкви при Иване, которого позже назовут Грозным.

Когда Филиппу объявили, что царь желает видеть его митрополитом (1566), он повел себя так, как будто не знал, что недавно случилось с его несостоявшимся предшественником — он потребовал отмены разделения страны, ликвидации опричнины. Иван был в ярости. В его распоряжении были церковники гораздо более покладистые, но ему во главе Церкви нужен был святой. Но святой этот должен был быть лишь молитвенником, отмаливающим царские грехи, но не вмешивающимся в его мирские дела. Поэтому Иван пошел на компромисс. Опричнина была объявлена его «домашним» делом, входить в которое митрополиту не пристало, но он вернул главе Церкви право заступаться за опальных, кого царь объявил «изменниками». Филипп отказался бороться против опричнины, но мог бороться против ее злоупотреблений, смягчая ужасы созданного царем режима. На этих условиях он согласился стать во главе Церкви.

Пышные торжества поставления нового митрополита закончились, начались труды нового служения Филиппа. Ужасы опричнины смолкли, в течение полутора лет казней на Москве не было, в окружении Ивана отдыхали от крови.

Продолжалась война с Великим княжеством Литовским за Ливонию. Царь сам возглавил поход войска на запад, но тут же вернулся, как только узнал от лазутчиков, что в неприятельском лагере медлят с войной, возлагая надежды на восстание знати против него. Насколько этот страх перед заговором бояр был оправдан, историки спорят до сих пор. Но нет сомнений, что для самого Ивана — нервного, впечатлительного и крайне жестокого — эти надежды противника были самой настоящей реальностью. Вернувшись, он составляет список бояр, которых должно убить. И вновь начались казни…

В воспаленном воображении Ивана реальность обретали даже самые фантастические доносы. Так, он за чистую правду принял донос о замыслах боярина Федорова свергнуть его с престола и самому занять трон. Популярный на Москве боярин (он считался чуть ли не единственным неподкупным судьей, судившим «по правде») не имел на престол ни малейших прав, так что, подобный навет на него был чистой воды вымыслом. Тем не менее, его вызвали во дворец, заставили обрядиться в царские одежды и посадили на трон. «Вот ты ныне великий князь, радуйся теперь и наслаждайся владычеством, которого жаждал», — сказал подступивший к нему Иван, всаживая ему в сердце нож. Тело боярина выволокли за ноги на улицу и бросили в навозную кучу. А затем царь во главе опричного отряда ездил по подмосковным вотчинам Федорова, поголовно убивая всех, кто там находился от мала до велика, истребляя даже скот, сжигая дома и церкви с загнанными туда людьми. Количество казней людей всякого звания осенью 1567 года исчислялось сотнями…

Попытки митрополита в увещеваниях наедине умерить ярость царя были безрезультатны, и Филипп решился на неслыханный дотоле шаг…

Когда Иван пришел со своей опричной «братией» на службу в Успенский собор Кремля и подошел к митрополиту за благословением, тот публично отказался его дать. Содержание резкого разговора, который произошел в соборе между царем и митрополитом, передают и Житие, и опричники:

«Всемилостивейший царь и великий князь, доколе ты хочешь лить неповинную кровь твоих верных людей и христиан? Доколе неправда будет царить в русском царстве? Татары и язычники, весь свет говорит, что у всех народов есть закон и правда, а на Руси их нет; во всем свете преступники, которые ищут милосердия у властей, находят его, а на Руси нет милосердия и для невинных и праведных. Подумай о том, что, хотя Бог возвысил тебя в мире, ты все же смертный человек, и Бог взыщет с рук твоих невинную кровь. Камни под ногами твоими, если не живые души, возопиют и будут обвинять тебя и судить; я должен сказать это тебе, по повелению Божию, хотя бы меня за это постигла смерть” (Таубе и Крузе, со слов опричников, бывших в соборе). «Не о тех скорблю, которые неповинно проливают кровь свою и кончаются мученически, ибо нынешние временные страдания, по слову апостольскому, ничто в сравнении с тою славою, которая имеет открыться в нас, но я имею попечение о твоем спасении» (Житие митрополита Филиппа, рассказавшее о происшедшем в соборе со слов очевидцев).

Иван в гневе стукнул о пол посохом: «Я был слишком мягок к тебе, митрополит, к твоим сообщникам и моей стране, но теперь вы у меня взвоете!».

Вряд ли митрополит рассчитывал на поддержку иерархов Церкви, лишь недавно умоливших его принять царское предложение «белого клобука». Раздавленное опричным террором духовенство было сломлено, иерархи помышляли лишь о том, чтобы выжить в этой кровавой карусели, приспособиться к подлости новых времен, а то и ценой предательства обеспечить себе «продвижение по службе». Голос Филиппа не стал голосом Церкви, не выдержавшей испытания на веру. Он был один — все же он решился на этот самоубийственный поступок. Он не мог иначе.

Филиппу дали уйти из храма, но всех, кто был с ним, и не возмущался громко его словам (а были в храме и такие), опричники из стражи царя схватили и погнали железными палками по московским улицам, а потом забили до смерти. Митрополит же не вернулся в свои палаты, он уехал в один из московских монастырей — ждать своей участи.

А царские неистовства продолжались. Продолжив истреблять людей зарезанного им боярина, Иван нашел в одной из его усадеб молодого племянника митрополита, Ивана Колычева. Его связали, бросили в дом, набитый людьми, а дом взорвали бочками с порохом. Он выжил, но опричники отрубили ему голову, и царь отослал ее митрополиту.

Ивану не доводилось еще без суда убивать церковных иерархов, и он решил расправиться с Филиппом «по всем правилам». В Соловецкий монастырь направилась особая комиссия, чтобы добыть свидетельства о недостойной жизни Филиппа Колычева. Она привезла в Москву старцев монастыря, которых принудили дать против своего бывшего игумена обличительные показания. Обвинения, выдвинутые на церковном Соборе против Филиппа, в документах не сохранились (судя по всему, его обвинили в «чародействе», в колдовстве), но итог его был предрешен. После низвержения из сана Филиппу не позволили снять с себя митрополичье облачение — он должен был отслужить последнюю свою литургию.

На службе в кремлевском Успенском соборе в церковь ворвались опричники, и, зачитав приговор Собора, сорвали с него ризы, избили и, одетого в изодранные монашеские одежды, вывезли из Кремля. Бывшего митрополита, которого, как «колдуна», приговорили к сожжению, но потом подарили жизнь, вывезли в Тверь на заточение в тамошнем Отрочем монастыре.

А освобожденный от всякой церковной «узды» Иван через два месяца расправился со своим двоюродным братом, могущим сменить его на престоле, Владимиром Старицким — его вместе с женой и дочерью принудили выпить яд. А еще через несколько месяцев начался знаменитый погромный поход на Новгород…

Город обвинили в намерении отдаться под власть Литвы, но страшному разорению подверглись все города, стоявшие на пути опричного войска. Пока ворвавшиеся в беззащитную Тверь его опричники резали жителей, грабили их дома, жгли церкви, Иван послал в Отрочь монастырь своего главного палача, Малюту Скуратова.

Палач вошел в келью Филиппа, и никто не был свидетелем того, что произошло между ними. Выйдя из кельи, Малюта сказал монахам, что их небрежением узник умер — «от угара»…

А самый ярый гонитель Филиппа, архиепископ Новгорода Пимен, рассчитывавший на митрополичий сан, но так его и не получивший, вышел из города с благословением царю. Но Ивану неведома была благодарность за услуги, ему оказанные. Он не принял благословения, а Пимену сказал, что тому не епископом надлежит быть, а скоморохом. С него сорвали торжественное одеяние, обрядили в лохмотья, дали в руки бубен, привязали к кобыле, объявленной его женой, и в таком виде провели по городу среди воплей истязуемых жителей и разгоравшихся пожаров…

МИТРОПОЛИТ ФИЛИПП КОЛЫЧЕВ

(ум. 1569)

Святитель Филипп (в миру Федор Степанович Колычев) происходил из младшей ветви старинного московского боярского рода Колычевых. Предок Колычевых — боярин Андрей Кобыла — считается родоначальником многих знатнейших московских боярских фамилий — Захарьиных-Романовых, Шереметевых, Горбатых. Отец митрополита Филиппа, Степан Иванович по прозвищу Стенстур (по имени одного из регентов Швеции, Стена Стуре), владел поместьями в Новгородской земле. Мать будущего святителя, Варвара, была женщиной набожной (в конце жизни она приняла пострижение с именем Варсонофии).

Федор родился 11 февраля 1507 года. Всего в семье, помимо дочерей, росли четыре сына: Федор, Прокофий, Яков и Борис; Федор был старшим. Мальчик получил обычное для своего круга образование: выучился грамоте, причем проявил прекрасные способности к «книжному учению», а затем начал подготовку к будущей военной службе — обучился конной езде и «воинскому искусству». Впрочем, спешит уточнить автор Жития святого, отрок предпочитал «конской езде чтение книг, в которых он находил жития святых и досточудных мужей, и чрез то поучался совершенствоваться в добродетелях. Он избегал своих сверстников и их рассеянной жизни, так что многие дивились такому его благочестию». (Подобные характеристики святых встречаются почти во всех житиях.)

Когда Федору Колычеву минуло пятнадцать лет, его определили на воинскую службу; будущий святитель находился на ней до тридцатилетнего возраста. Между тем в последние годы великого княжения Василия III положение при дворе его отца, Степана Колычева, заметно укрепилось: в 1532 году у великого князя родился второй сын, Юрий (глухонемой от рождения и потому впоследствии не игравший никакой роли в политической жизни страны), и Степан Колычев был назначен к нему дядькой. Как свидетельствует Житие, служил при дворе и сам Федор; старший сын Василия III, Иван (будущий царь Иван Грозный), знал его с детства. В то же время родной дядя Федора, Иван Иванович Умной-Колычев, как и некоторые другие представители рода Колычевых, оказался в уделе князя Андрея Ивановича Старицкого, брата Василия III. Это обстоятельство, как оказалось впоследствии, повлияло на судьбу и самого святителя Филиппа.

В 1533 году Василий III скончался, оставив великим князем своего малолетнего сына Ивана. Но вся власть в государстве перешла к его вдове, великой княгине Елене Глинской. В 1537 году Андрей Старицкий, опасаясь ареста, бежал в Новгород и попытался поднять там мятеж, однако был схвачен и вскоре умер в заточении. Начались расправы над его сторонниками. Иван Умной-Колычев после пыток был подвергнут торговой казни — избит батогами на площади и брошен в темницу; среди казненных оказались и трое Колычевых, троюродные братья Федора. Неизвестно, имел ли какое-то отношение к мятежу Федор Колычев, но, как отмечают историки, казни новгородских дворян совпали по времени с крутым поворотом в его судьбе. Федор решает покинуть царскую службу и уйти от мира, приняв пострижение в монастыре. Согласно житийному рассказу, он втайне от всех покинул дом, не захватив с собой никакого имущества, кроме разве что самых необходимых одежд.

Святой направляется на север, в пределы родной ему Новгородской земли. Сначала он пришел к Онежскому озеру, в деревню Кижи, где, согласно рассказу Жития, нанялся пасти овец у некоего местного крестьянина, по имени Суббота. «Так Бог предназначил о нем, чтобы прежде овец словесных он добре упас бессловесных», — замечает по этому поводу агиограф. Проведя некоторое время в Кижах, Федор перебрался затем в Соловецкий монастырь, в то время еще далеко не такой богатый и прославленный, как впоследствии. Все это время, и в Кижах, и на Соловках, он скрывал свое имя и знатное происхождение — надо полагать, из смирения, но, может быть, и из иных соображений. Родители святого повсюду разыскивали его, но так и не смогли найти и потому сильно расстраивались.

В течение полутора лет Федор исполнял монастырские послушания, не принимая постриг: он рубил дрова, копал в огороде землю, ловил рыбу, переносил камни, нередко выносил за всеми нечистоты. «И было удивительно видеть, как благородный и славный отпрыск таких родителей, в мягкости и покое воспитанный, такому трудному делу себя отдал, — пишет автор Жития святого. — Много раз неразумные люди унижали и били его, но он, нравом во всем подражая Владыке своему Христу, унижаем — не гневался, били его — радовался, со смиренной мудростью все терпел».

Наконец, по прошествии полутора лет, Федор Колычев приниял пострижение с именем Филипп. Игумен Алексей отдал его в послушание опытному иеромонаху Ионе Шамину. Инок Филипп продолжил свои труды: он работал в поварне, затем в монастырской кузнице. По совету своего наставника Филипп на время покинул монастырь и удалился в лесной скит, получивший впоследствии название «Филипповой пустыни». Здесь он построил келью, где предавался уединенным молитвам. По прошествии некоторого времени Филипп возвратился в обитель к прежним своим трудам. Около 1548 года игумен Алексей отказался по своей немощи от управления обителью и, с согласия братии, предложил игуменство Филиппу. Филипп направился за поставлением в Новгород, к архиепископу Феодосию; тот рукоположил соловецкого инока в священники и передал ему посох игумена. Правда, к руководству обителью святитель приступил не сразу. По свидетельству Жития, Филипп вновь удалился в свою отдаленную келью и навещал монастырь лишь изредка. Управление обителью принял на себя игумен Алексей, и лишь после его смерти (последовавшей через полтора года) братия уговорила Филиппа занять, наконец, место игумена.

К этому времени, как считают историки, произошли изменения в судьбе его родичей в Москве: после венчания на царство Ивана Грозного (1547 год) Колычевы были прощены и возвращены к управлению страной; двое Колычевых (в том числе дядя Филиппа Иван Умной-Колычев) вошли в Боярскую думу. К тому же времени относится смерть отца Филиппа, Степана Стенстура; святитель вступил в права наследства и потратил все полученные им средства на Соловецкую обитель.

Восемнадцатилетнее игуменство Филиппа в Соловецком монастыре принесло славу и ему самому, и обители, которую он возглавлял. Жизнь Соловецкого монастыря совершенно меняется. По мнению игумена, лишь экономическое процветание может обеспечить обители успешное выполнение своей христианской миссии в далеком северном крае. Монастырь значительно увеличивает добычу соли — главного источника пополнения средств, необходимых для пропитания братии, а также для строительства. Уже в начале своего игуменства Филипп обращается к властям с челобитной, жалуясь на то, что на Соловках «братии прибыло много, а прокормитца им нечем». Царь разрешает увеличить беспошлинную продажу соли с 4 до 10 тысяч пудов. Монастырь получает в свое распоряжение соляные варницы, а также значительные земельные владения на материке. Осваиваются природные ресурсы самих Соловецких островов. Десятки озер соединяются каналами в единую водную систему, главным резервуаром которой становится Святое озеро у самых стен монастыря. Озерная вода стекала в море по водостокам, проложенным под монастырем, вращая на своем пути колеса водяных мельниц. Из канала вода шла также в монастырскую поварню, квасоварню, прачечную. Каналы служили и для осушения болот; в лесах прорубаются просеки, по всему острову прокладываются дороги.

В различных местах острова устраиваются кузницы, кирпичные заводы, кожевенная, гончарная и чоботная мастерские. Игумен организует в монастыре литье колоколов, изготовление свечей и икон. Сооружается каменная пристань; в перегороженной морской губе устраивается садок для живой рыбы. Монастырь обзаводится собственным стадом коров, для содержания которых отводится один из малых Соловецких островов. С материка завозятся и успешно приживаются на острове северные олени.

На благоустройство монастыря игумен тратит значительные личные средства. (Даже уже после отъезда в Москву он присылает в монастырь деньги с наказом завершить начатое им устройство прудов и запруд.) Как рачительный хозяин Филипп заботится о дальнейшем процветании обители: он приглашает на монастырские земли крестьян, дает им льготы, помогает прижиться на новом месте, а затем неукоснительно собирает положенные оброки, расширяет морской промысел.

Общежительный устав соблюдается при нем без каких бы то ни было послаблений. Однако Филипп отнюдь не стремится к особой строгости и излишнему аскетизму. Быт монахов, условия их жизни значительно облегчаются: при Филиппе, с удовлетворением отмечает соловецкий летописец, в рационе иноков появляются «шти с маслом да и разные масленые приспези, блины и пироги и оладьи, и крушки рыбные, да кисель, да и яишница стали в монастырь возить огурцы и рыжики».

Разворачивается небывалое каменное строительство. В 1552 году началось строительство каменного храма Успения Божьей Матери с трапезной и палатами. В 1558–1566 годах возводится грандиозный Спасо-Преображенский собор, значительно превосходящий по высоте Успенский собор московского Кремля. Начинается составление знаменитой Соловецкой библиотеки, превратившейся со временем в одно из самых значительных книжных собраний страны. В целом монастырь становится крупнейшим культурным, религиозным и экономическим центром русского Севера.

Можно сказать с уверенностью, что если бы Филипп так и окончил свои дни игуменом Соловецкого монастыря, он все равно был бы причтен Церковью к лику святых. Но ему уготована была иная, трагическая судьба. Церковь прославляет его как великого святителя и как исповедника, принявшего мученическую смерть за верность своим христианским убеждениям.

Соловецкий монастырь не обходили стороной политические бури, бушевавшие в России с середины правления царя Ивана Грозного. Еще в 1554 году сюда был сослан осужденный церковным собором старец Артемий, один из лидеров «нестяжателей». Можно догадываться, что игумен Филипп был в то время не на стороне обвинителей: старцу Артемию удалось бежать с Соловков — а это едва ли было возможно, если бы игумен позаботился о строгом содержании узника. По некоторым сведениям, в 1560 году в Соловецкий монастырь был сослан благовещенский протопоп Сильвестр, бывший прежде духовником царя Ивана и одним из фактических правителей страны. Расправа над Сильвестром и другими членами негласного правительства Ивана Грозного (так называемой «Избранной рады») знаменовала новый этап в жизни страны — переход к политике террора и насилия, установление открытой диктатуры царя, не сдерживаемого никакими политическими или нравственными нормами.

В начале 1565 года Иван объявляет об учреждении в стране опричнины: страна разделяется на две части — одна (она получает название земщина) управляется боярами, полностью подотчетными царю; другая превращается в особый удел царя (опричнину); тысячи людей изгоняются из своих имений, попавших в опричнину, начинаются массовые казни, поражающие своей жестокостью и бессмысленностью; опричники, взятые в государев удел, безнаказанно чинят насилия над оставшимися в земщине. Церковь лишается своего традиционного права печалования, то есть заступничества перед царем за осужденных и попавших в опалу.

В 1566 году митрополит Московский Афанасий оставил кафедру — формально из-за своей «немощи», на деле же не в силах терпеть творящихся беззаконий. Его преемником должен был стать казанский архиепископ Герман Полев, однако он лишь два дня занимал святительский престол и вынужден был также покинуть его. Тогда-то царь и вспомнил о соловецком игумене. Филипп был вызван в Москву, где ему предложили занять святительский престол.

Но Филипп не сразу согласился на предложение царя и Освященного собора русских епископов. Прежде он выставил условие: отмену опричнины и воссоединение государства, «как прежде было». В случае отказа, заявлял соловецкий игумен, «ему в митрополитах быти невозможно; и хотя его и поставят в митрополиты, и ему за тем митрополию оставити». Царь гневно отвечал, что опричнина-де является его личным и семейным делом, «домовым обиходом», в который митрополиту вмешиваться негоже. Все же царю пришлось пойти на уступку: митрополит возвращал себе право «советоваться» с государем, «как прежние митрополиты советовали», иными словами, право «печалования» за опальных, что должно было привести к ослаблению террора. В свою очередь, Филипп согласился не вмешиваться в опричнину и не покидать митрополию. Это обязательство было собственноручно подписано им 20 июля 1566 года. Через четыре дня Филипп переехал на митрополичий двор, а 25 июля был посвящен в сан митрополита.

Поначалу репрессии в стране, действительно, несколько ослабли. Но — ненадолго. Грозный повсюду видел измены и готовил новые казни. В конце 1567 года он предпринял было поход в Ливонию (в то время продолжалась Ливонская война). Филипп благословил его, однако поход этот не принес результатов. Причину неудачи царь видел в очередных «изменах» бояр. Начал раскручиваться новый виток массовых репрессий, и Филипп не выдержал. Он решил обратиться к царю с требованием прекратить кровопролитие. Сначала Филипп призывает царя к благоразумию в беседах наедине, с глазу на глаз, затем пытается воздействовать с помощью других епископов, членов Освященного собора, — но все втуне. И тогда святитель решается публично выступить против политики государя, наверное, понимая, что подобное выступление может стоить ему жизни.

Открытое столкновение произошло 22 марта 1568 года. В тот день, как рассказывает Житие, царь во главе отряда опричников приехал в Москву из Александровой слободы (где по преимуществу пребывал в те годы). Похоже было, будто в город вошло вражеское войско: «Явился страшный царь со всем своим воинством вооруженным. Все вооружены, все на одно лицо, и едины нравом, как и делами. Все как один в черных одеждах». В это время святитель был на службе в Успенском соборе. Когда царь вошел в собор, святитель, не убоявшись, обратился к нему с грозным предупреждением.

«До каких пор будешь ты проливать без вины кровь твоих верных людей и христиан?.. Татары и язычники и весь свет может сказать, что у всех народов есть законы и право, только в России их нет. Подумай о том, что хотя Бог поднял тебя в мире, но все же ты смертный человек, и Он взыщет с тебя за невинную кровь, пролитую твоими руками». Так передают слова митрополита Филиппа немцы-опричники Таубе и Крузе, бывшие в то время в окружении царя. И в целом слова их близки к тем, которые вкладывают в уста святителю авторы Жития, составленного несколько десятилетий спустя.

Царь попытался прервать обличения святителя: «Что тебе, чернецу, за дело до наших царских советов?! Того не знаешь, что меня мои же поглотить хотят». На это последовал ответ: «Наше молчание грех на твою душу налагает и всенародную приносит смерть!»

Царь в гневе покинул собор.

Таубе и Крузе рассказывают, что на следующий же день было схвачено много людей из окружения митрополита: одних повесили, других избили железными палками, третьих обезглавили или предали иным мучительным казням. Их слова подтверждает синодик опальных царя Ивана Грозного, составленный много лет спустя по донесениям опричников: в него входят имена митрополичьих старцев и бояр.

Но казни не остановили митрополита. Еще по крайней мере дважды он обличает царя. Так, в воскресенье, когда святитель совершал литургию в Успенском соборе, явился царь, облеченный в черные ризы, какие носили опричники. (Подобную одежду, по типу монашеской, миряне не имели права носить.) Трижды Иван испрашивал благословение у митрополита, но все три раза Филипп отказывал ему. 28 июля царь с опричной свитой неожиданно явился в Новодевичий собор, чтобы участвовать в крестном ходе в честь Смоленской иконы Божией Матери. Один из опричных бояр, войдя в храм, не снял тафьи (головного убора, который русские носили по образцу татар), что строго запрещалось специальным решением Стоглавого собора. Митрополит не замедлил с выговором; Иван же воспринял слова его как личное оскорбление и в гневе покинул собор. В свою очередь, и Филипп демонстративно оставил митрополичий двор и переселился в монастырь Николы Старого в Китай-городе. Впрочем, все атрибуты митрополичьей власти он захватил с собой.

Авторитет святителя в русском обществе был чрезвычайно высок. Иван Грозный не решился просто схватить его, но предпочел найти формальные основания для смещения с кафедры и ареста. Еще зимой в Соловецкий монастырь была отправлена внушительная делегация, в состав которой входили опричный боярин князь Василий Темкин-Ростовский, суздальский епископ Пафнутий, андроньевский архимандрит Феодосий, дьяк Дмитрий Пивов и еще несколько человек. Комиссия должна была найти свидетельства неблаговидного поведения Филиппа в период соловецкого игуменства. Путем угроз и принуждения комиссия добилась от некоторых из иноков, в том числе и от преемника и ученика Филиппа, игумена Паисия, более или менее желательных признаний. Недобросовестные свидетели были вывезены в Москву.

4 ноября 1568 года состоялся суд над святителем. Митрополит сохранял полное самообладание. Он не стал оправдываться от заведомо бессмысленных обвинений и заявил о готовности немедленно сложить с себя сан. Однако царь рассудил иначе. Он велел Филиппу вновь надеть на себя святительские одежды и заявил, что желает послушать еще раз его богослужение. 8 ноября, в день Архангела Михаила, святитель в последний раз вошел в Успенский собор московского Кремля. Во время богослужения в храм ворвались опричники во главе с Алексеем Басмановым. «Вошедши в собор, — рассказывает Житие святого, — Басманов приказал в слух всего народа прочитать судебный приговор о низложении митрополита. Потом опричники бросились на святого, как дикие звери, совлекли с него святительское облачение, одели его в простую, разодранную монашескую одежду, с позором выгнали из церкви и, посадив на дровни, повезли в Богоявленский монастырь, осыпая бранью и побоями». Святителя поместили в «смрадную хлевину». Спустя несколько дней царь повелел перевезти его в монастырь Николы Старого. Были казнены и родственники митрополита. Голову одного из них, Михаила Колычева, зашитую в кожаный мешок, Иван Грозный, по преданию, прислал в темницу Филиппу.

Вскоре, по воле царя, святитель был переведен в Тверской Отрочь монастырь. Около года провел он в заточении, снося от тюремщиков многие притеснения. Царь не забыл про него. В декабре 1569 года, когда опричное войско двинулось на Новгород, царь направил к свергнутому митрополиту одного из своих приближенных, Малюту Скуратова, желая, чтобы святитель благословил страшный новгородский погром. Филипп отказался. Взбешенный Малюта набросился на святого, повалил его на постель и задушил «подглавием», то есть подушкой. Инокам же было объявлено, что святитель Филипп, небрежением монастырских властей, угорел от печного дыма. Произошло это 23 декабря 1569 года.

В 1591 году игумен Соловецкого монастыря Иаков и братия обратились к царю Федору Ивановичу с просьбой разрешить им перевезти тело святого Филиппа в Соловецкую обитель. Разрешение такое было дано. Во время перенесения мощей произошли первые чудеса и исцеления. Первоначально святые мощи были положены под папертью соловецкого храма, на том месте, где, в бытность свою игуменом монастыря, святой своими руками выкопал себе могилу, рядом с могилой его наставника в иночестве старца Ионы. В 1646 году тело святого Филиппа перенесено было в самый храм, однако пребывало там недолго.

В 1652 году, при царе Алексее Михайловиче и новгородском митрополите Никоне (будущем патриархе), нетленные мощи святителя Филиппа были перенесены еще раз — теперь уже в Москву, в Успенский собор, усыпальницу митрополитов Московских и всея Руси. Во время литургии, происходившей в Соловецком монастыре, Никон прочитал грамоту царя Алексея Михайловича (на самом деле составленную им самим), в которой тот молил святого «разрешити согрешение прадеда нашего царя и великого князя Иоанна».

Церковь празднует память святого Филиппа, митрополита Московского, 9 (22) января, 3 (16) июля, а также 5 (18) октября, вместе со святителями Московскими Петром, Алексием, Ионой и Гермогеном.

ЛИТЕРАТУРА:

Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих Миней св. Димитрия Ростовского с дополнениями из Пролога. М., 1902–1911. Кн. 5. январь;

Жизнеописания достопамятных людей земли Русской. Х — XX вв. М., 1992;

Федотов Г. П. Святой Филипп, митрополит московский. М., 1991;

Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964;

Скрынников Р. Г. Государство и церковь на Руси XIV–XVI вв.: Подвижники русской церкви. Новосибирск, 1991.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх